Кири кивнула и повернулась к Ронину.

– А ты? – тихо спросила она. – Кого ты желаешь?

Ронин еще раз окинул взглядом всех женщин, являвших собой выдающуюся картину нежной и хрупкой женственности, а потом заглянул в черные сумеречные глаза Кири.

– Тебя, – сказал он. – Я желаю тебя.

Когда человек чего-то не понимает, все, что он видит и слышит, теряет смысл. Поэтому Ронину показалось странным, что светловолосая широко раскрыла рот и издала какой-то звук.

Она ахнула, хихикнула, тут же подавила смешок, а еще три красавицы стояли спокойно и наблюдали за ней. Вокруг них возобновилось движение, лениво заколыхались веера, замелькали обнаженные ноги, пахнуло сладким ароматом курящихся благовоний, паром горячего чая и пряного рисового вина. Все это напоминало круговращение огромного звездного колеса.

Потом послышался стук чашки, поставленной на лакированный поднос, и этот отдельный, отчетливый звук прогремел раскатом грома в дождливую ночь.

Первым заговорил Туолин:

– Но это не...

Поднятая изящным жестом рука Кири прервала его на полуслове.

– Он из другой страны, – сказала она. – Ты сам мне об этом сказал, Туолин, разве нет?

Желтые ногти сверкнули на свету, словно крошечные лампадки.

– Я спросила, а он сказал о своем желании.

Она смотрела Ронину в глаза, но обращалась к Туолину.

– Ты избрал Са, как ты и хотел. Тогда забирай ее.

– Но...

– Больше не думай об этом, иначе разрушишь в себе гармонию и приход в этот дом станет для тебя бесполезным. Я не обижаюсь.

Желтый ноготь легонько сдвинулся, отразив свет.

– Я позабочусь о Ронине. А он позаботится обо мне.

– Что случилось? – спросил Ронин, когда Туолин и Са ушли.

Она взяла его за руку и тихо засмеялась. Они стали прогуливаться по комнате, освещенной топазовым светом.

– Смерть, – легко сказала она без тени замешательства. – Желать меня – это смерть, чужеземец.

К ним подошла миниатюрная девушка в розовом стеганом жакете и предложила рисового вина.

– Да, пожалуйста, – сказала Кири, и Ронин подал ей чашку, взяв одну и себе. Он отхлебнул из своей чашки: вино было совсем не такое, как в таверне. Пряности придавали ему особый вкус и сладость. И Ронину это нравилось.

– Тогда я выберу другую.

Послышался негромкий смешок и волнообразный шорох ткани на благоухающей коже. Сладковатый дым сделался еще гуще.

– Ты этого хочешь?

– Нет.

– Ты сказал, чего хочешь.

Он остановился и посмотрел на нее.

– Да, но...

– М-м-м?

Приоткрытые алые губы изогнулись в улыбке.

– Но мне не хотелось бы нарушать обычаи твоего народа.

Она заставила его возобновить прогулку.

– Единственное, что ты должен помнить о Шаангсее, единственное, что стоит помнить, – это то, что здесь нет законов.

– Но ты мне только что сказала...

– Что желать меня – это смерть. Да, верно.

Желтые ногти провели по золотому дракону у него на халате, по раздувающимся ноздрям, по раскрытой пасти и змеиному языку, вниз – по извивающемуся телу, по растопыренным когтям, по изогнутому хвосту.

– Но ты волен в выборе. А те, кто живет в этом городе, давно повязали себя неписаными законами и правилами.

Ее огромные глаза светились таинственным блеском. Ронин чувствовал сквозь ткань давление ее ногтей. Она понизила голос до шепота:

– Разве в Шаангсее живет кто-нибудь, кроме господ и рабов?

Он придвинулся к ней поближе.

– Но здесь нет законов.

В комнате с топазовым светом стало теперь посвободнее – пары начали расходиться. Девушки прибирались в полной тишине, и вскоре Кири с Ронином остались одни посреди этого золотисто-коричневого великолепия.

– Нет, – сказала она, тряхнув головой, и волосы ее были словно лес в ночи, – ты не из Шаангсея. Ты вообще не отсюда. Тебя не затронул еще этот город.

– Разве это так важно?

– Да, – прошептала она. – Очень важно.

... – Расскажите мне еще раз, зачем вы явились в Шаангсей?

– Я вам уже рассказал.

– Да, но я хочу, чтобы и Туолин услышал.

– Я вообще не знал об этом городе, пока вы меня сюда не привезли.

– Да, конечно, – добродушно согласился риккагин Тиен.

Он сидел, скрестив ноги, за зеленым лакированным столиком, на котором стояли чайник из обожженной глины, чашка с остатками недопитого чая, чернильница и перо для письма. Он отодвинул стопку рисовой бумаги, на которой до этого писал какие-то знаки в столбик.