Я знала, кто украл Бэнку, буйвола-водовоза, и какая из служанок спала со своим хозяином. Я находила под землей зарытое золото и объясняла, почему дочь ткача онемела с прошлого полнолуния. Я сказала крестьянину, как отыскать его потерянное кольцо. Я предупредила старосту деревни о наводнении до того, как оно пришло. Я, Найян Тара, чье имя значит также Провидица Звезд.

Слава моя росла. Из соседних городков и более дальних, из больших городов по ту сторону гор люди приходили, чтобы я изменила их судьбу одним мановением рук. Они преподносили мне в дар вещи, совершенно небывалые для нашей деревни, подарки столь дорогие, что о них ходили разговоры потом еще много дней. Я сидела на расшитых золотом подушках и ела из серебряных блюд, усыпанных драгоценными каменьями, и только удивлялась тому, как быстро привыкла к подобной жизни и к этому богатству, но считала, что именно так и должно быть. Я вылечила дочь одного правителя, предсказала смерть тирана, я чертила на земле заклинания попутного ветра купцам-мореплавателям. И когда я смотрела на то, как взрослые люди трепещут и падают ниц у моих ног, это тоже казалось правильным и естественным. Вот так и вышло, что я выросла гордой и властной.

Я носила платья из муслина такого тонкого, что он мог пройти сквозь игольное ушко. Я расчесывала волосы гребнями, вырезанными из панциря гигантских черепах с Андаманских островов. Я смотрелась долго и восхищенно в зеркала, оправленные в рамки из перламутра, хотя прекрасно знала, что не красавица. Я раздавала пощечины служанкам, если они не слишком торопились с исполнением моих приказаний.

Во время трапезы я вкушала самое лучшее и кидала объедки на пол своим братьям и сестрам. Мои мать и отец не смели повысить на меня голос из страха перед моей властью. Кроме того, и они полюбили и дорожили той пышной жизнью, что дала им я.

И когда я читала все это в их глазах, все мое существо охватывало презрение, смешанное с черной желчью победного чувства: да, это та самая, которая скиталась по задворкам, — теперь на пьедестале. Но было и что-то еще — глубокая невыразимая печаль, но я гнала ее прочь от себя, отворачиваясь от нее.

Я, Найян Тара, к тому времени давно забывшая еще одно значение своего имени — Цветок-в-Пыли-Дороги, и тогда не знавшая, что уже недолго осталось носить это имя.

А тем временем бродячие певцы восхваляли меня в своих песнях; золотых дел мастера гравировали мое изображение на медальонах, которые тысячи людей носили как символ удачи; и купцы-мореплаватели разносили рассказы о моем могуществе по покоренным морям во все уголки Земли.

Вот так обо мне прознали пираты.

Если вы приоткроете металлический ларь, который примостился в магазине у самой двери, вы тут же уловите запах, хотя вам понадобится некоторое время, чтобы осознать, что это за неуловимый дух, чуть горьковатый, как ваша кожа, и почти столь же знакомый.

Проведите рукой поверх содержимого, и шелковистая желтая пыль останется на бугорках ладони, на подушечках пальцев. Такая нежная, словно пыльца с крыла бабочки.

Поднесите к лицу. Вотрите в щеки, лоб, подбородок, не смущайтесь. За тысячу лет до начала истории невесты и женщины, мечтавшие выйти замуж, делали то же самое. Это сгладит все неровности и морщины, впитает возраст и жир. После этого долгие дни кожа будет давать золотистый отсвет.

У каждой специи свой благоприятный для нее день недели. У куркумы это суббота, когда солнечные лучи цвета масла обильно изливаются на металлическую поверхность, чтобы быть там поглощенными в своем накале, в то время как ты молишься девяти планетам за любовь и удачу.

Куркума, которую также называют халуд, что значит «желтый», — цвет рассвета, звук, который мы слышим внутри ракушки. Куркума, талисман-хранитель, предохраняющий еду от гниения в стране, где жара и голод. Куркума — специя-покровитель: ее кладут на голову новорожденного на удачу, насыпают в кокосовые орехи в дни пуджа, [11] натирают ею края свадебного сари.

Но это еще не все. И поэтому я беру ее только в тот строго определенный момент, когда ночь плавно перетекает в день, эти луковичные корни, похожие на искривленные бурые пальцы, вот почему я размалываю их, только когда божественная звезда Свати горячо пылает на севере.

Когда я беру ее в руки, специя говорит со мной. Ее голос — как вечер в самом начале мира.

Я куркума, расцветшая из Молочного Океана, когда дэвы и асуры [12] вспенили его ради сокровищ мироздания. [13] Я куркума, что возникла, когда яд уже был, но божественный нектар еще не родился, и являю собой нечто среднее между ними.

— Да, — шепчу я, покачиваясь в ее ритме, — ты куркума, защита от сердечной печали, миропомазание перед смертью, надежда на новое воплощение.

Вместе мы поем эту песню, как делали уже не раз.

Вот так я сразу же подумала о куркуме, когда жена Ахуджи вошла в мой магазин этим утром в черных очках.

Жена Ахуджи молода, а выглядит еще моложе своих лет. Но молода она не дерзкой, полнокровной молодостью, а беззащитной и испуганной, как человек, которого обидели и обижают все время.

Она приходит каждую неделю после зарплаты и покупает только самые необходимые продукты: дешевый нешлифованный рис, даль [14] по сниженной цене, маленькую бутылочку масла, ну разве что еще атта, чтобы испечь чапати. [15] Иной раз я наблюдаю, как она в нерешительном порыве берет в руки баночку с ачаром [16] из манго или пачку пападамов. [17] Но неизменно кладет все обратно.