— Я не врубаюсь.

— Я тоже.

К тому времени, когда Карсон припарковалась около «Похоронного бюро Фуллбрайта», она рассказала Майклу обо всем, что произошло в квартире Бобби Оллвайна.

На его лице скептицизм не отразился, но тон вполне заменял поднявшиеся брови: «Ты устала, странное место…»

— Он отобрал у меня пистолет. — Вот это удивило Карсон больше всего, однозначно указывая на сверхъестественность случившегося с ней. — Никто не может отобрать у меня пистолет, Майкл. Хочешь попробовать?

— Нет. Мне нравится ходить с яйцами. Я говорю о том, что он был одет в черное, квартира тоже черная, так что его исчезновение могло быть каким-то фокусом.

— То есть он, возможно, манипулировал мной, и я видела только то, что он хотел мне показать. Ты про это?

— Разве это не более логичное объяснение?

— Безусловно. Но если это был фокус, ему следовало бы выступать с ним в Лас-Вегасе.

Майкл посмотрел на похоронное бюро.

— Чего мы сюда приехали?

— Может, он не перемещается так быстро, что глаз не успевает уловить его движения. Может, он не умеет растворяться в воздухе, но он не ошибся, говоря, что Оллвайн мучался, что ему хотелось умереть… но он не мог покончить с собой.

Из кармана она достала четыре буклета и протянула их Майклу.

— У Бобби таких набралось штук сто. Лежали в ящике тумбочки у кровати. Все с разных похорон в этом месте. Смерть привлекала его.

Она вылезла из машины, хлопнула дверцей. И встретилась с Майклом уже на тротуаре.

— Жизненная сила от молний, — повторил Майкл. — Что он хотел этим сказать?

— Иногда мне казалось, что маленькие молнии вылетают из его глаз.

Они направились к дверям похоронного бюро.

— Слушай, ты всегда была крепкой, как кремень. А теперь вдруг стала как желе.

Как часто случалось в Новом Орлеане, похоронное бюро больше напоминало сказочный домик, чем реальное здание. Построили его в неоготическом стиле, и не вызвало сомнений, что владелец похоронного бюро не только работает здесь, но и живет. Вес архитектурных излишеств определенно приближался к критическому: еще десяток фунтов каменных завитков — и карнизы рухнули бы вместе со стенами, придавленные крышей.

Окружали похоронное бюро раскидистые столетние дубы, воздух был пропитан ароматом цветущих камелий, гардений, мимозы, чайных роз. Жужжали трудолюбивые пчелы, перелетая от цветка к цветку, слишком толстые и счастливые, чтобы жалить, поглощенные исключительно сбором нектара.

Когда они подошли к двери, Карсон нажала на кнопку звонка.

— Майкл, у тебя никогда не возникало ощущения, что жизнь — не только то, что перед тобой, что есть в ней какой-то удивительный секрет, который ты практически можешь увидеть краем глаза? — И, прежде чем он ответил, продолжила: — В прошлую ночь я увидела что-то удивительное… что-то такое, чего не выразить словами. Чуть ли не настоящую летающую тарелку.

— Мы с тобой… таких, кто так говорит, отвозили в психушку.

Медведеподобный, мрачный мужчина открыл дверь и очень суровым тоном признал, что да, он — Тейлор Фуллбрайт.

Карсон показала ему удостоверение детектива.

— Сэр, извините, что я не позвонила вам заранее, но мы пришли к вам по очень срочному делу.

Убедившись, что перед ним не скорбящая пара, потерявшая кого-то из близких, Фуллбрайт широко улыбнулся, показывая, что он совсем и не бука.

— Заходите! Заходите! Я как раз кремирую клиента.

После последней встречи с вращающейся дыбой Рэндол Шестой долго лежит на кровати, без сна, спит он редко, лицом к стене, спиной к комнате, отгородившись от хаоса, позволяя своему мозгу медленно-медленно успокаиваться.

Он не знает цели этого лечения, но уверен, что долго не выдержит. Рано или поздно его будет ждать обширный инсульт: разрыв какого-нибудь из внутренних сосудов принесет куда больше вреда, чем пуля, учитывая, что череп у него прочностью не уступает броне.

Если церебральная аневризма не прикончит его, то грозит другая беда: свойственный ему аутизм может развиться в психоз. И в безумии он стал бы искать умиротворения, которого уже не мог дать просто аутизм.

Когда Рэндолу Шестому становится совсем уж тяжко, он задается вопросом, а предназначена ли вращающаяся дыба для его излечения, как неустанно повторяет Отец, или это все-таки орудие пытки.

Рожденному не от Бога и лишенному веры Рэндолу в голову приходит и более кощунственная мысль: если Отец — скорее жестокий, чем заботливый создатель, тогда Отец псих, и все, что он делает, — безумие.

Искренен ли Отец или он обманщик, гениален его проект или безумен, одно Рэндол Шестой знает наверняка: в стенах «Рук милосердия» счастья ему не найти.

Счастье ждет его совсем на другой улице, менее чем в трех милях отсюда, в доме некой Карсон О'Коннор. В этом доме находится секрет, который придется отобрать, если его не отдадут добровольно: причина улыбки Арни О'Коннора, источник радости, которую запечатлел газетный фотоснимок, как бы коротко она ни длилась.