— А если загробной жизни нет?

— Тогда мы все рано или поздно окажемся в земле, просто каждый в свое время, и какая тогда разница?

Уэйн озадаченно смотрит на меня:

— То есть ты говоришь, что если загробная жизнь существует, то все, что было тут, не имеет значения, и если она не существует — то все опять же не имеет значения?

— Это грубое упрощение невероятно сложной и структурированной теории мироздания.

— Но в двух словах — смысл такой?

— В двух словах, наверное, да.

— А что же тогда имеет значение?

— Мелочи, — говорю я. — Все то, что ты тогда вспоминал про меня, тебя и Карли. Вот эти мгновения — это то, что имеет значение. Ты сам-то слушаешь, что говоришь?

— Я же был обкуренный, — пожимает он плечами.

Он закуривает новую сигарету и задумчиво кивает. Несколько минут мы сидим молча, глядя на колыхание толпы внизу. С нашей выгодной позиции мы можем наблюдать, как водители останавливают свои машины, чтобы поглазеть вместе со всеми, как отовсюду к школе стекается народ. В Буш-Фолс мало чего происходит, поэтому, когда уж все-таки что-то случается, никто не хочет пропустить зрелище. Прибывают новые микроавтобусы прессы, собралась группка фотографов. От кратких вспышек фотоаппаратов толпа посверкивает как бриллиант. Я пытаюсь отыскать Карли, но с такой высоты разглядеть ее не могу. Мне становится безумно грустно, но странным образом я чувствую какое-то освобождение. Как будто я давным-давно пытался почувствовать грусть, но до сих мне это не удавалось.

— Ну что, — говорю я. — Прыгать-то будешь?

— Не-а.

— Это почему?

— Я не из таких.

— Я тоже так думаю. А теперь давай я помогу тебе спуститься?

Уэйн наклоняется вперед и смотрит на толпу:

— Еще пару минут, хорошо?

— Конечно.

— А Карли там?

— Да, где-то в толпе.

— Джо!

— Ну.

— Не хочу я переезжать в хоспис.

— Ну так и не переезжай.

— Я тут подумал: может, мне к тебе переехать? Ну, в дом твоего отца?

— Отличная мысль.

Уэйн кивает:

— Я не хочу, чтобы друзья подтирали мне задницу, и все такое. Не хочу, чтобы меня запомнили в таком состоянии.

— Надеюсь, ты не обидишься, если я сообщу, что никто особенно не рвется подтирать тебе задницу. Я найму тебе сиделку.

— Недешево же я тебе обойдусь.

— Если что, машину продам.

Тут раздается скрежет, и на краю уступа показываются две руки, а за ними — голова Джареда.

— Привет, — говорит он с улыбкой. — Что новенького?

Снизу раздаются крики, и до меня доходит, что ноги Джареда болтаются в воздухе.

— Живо залезай! — говорю я, затаскивая его на уступ.

— Кто это? — говорит Уэйн.

— Джаред Гофман, — отвечает мой племянник, протягивая Уэйну руку для рукопожатия.

— Сын Брэда.

— Имею честь, — говорит Джаред. — И чем вы тут занимаетесь, на вековом слое птичьего дерьма посиживаете?

— Я же велел тебе ждать внизу!

— Я — дитя, и мне стало скучно. — С этими словами он садится к куполу рядом с Уэйном и закуривает собственную сигарету.

— Вы сильно болеете, да? — без обиняков спрашивает он.

— Сильнее не бывает, — отвечает Уэйн.

— Вам сколько, тридцать?

— Тридцать четыре.

— Черт, — искренне говорит Джаред. — Неслабый кусман от пирога с дерьмищем.

Уэйн, похоже, остался доволен таким выражением. Я делаю вид, что покорнейше извиняюсь.

— Сам знаешь, — со вздохом говорю я. — Молодость достается молодым.

Уэйн кивает:

— А жизнь — живым. — Тут он поворачивается к Джареду. — Расскажи про что-нибудь твое любимое.

— В смысле? — не понимает Джаред.

Уэйн поднимает взгляд в небеса.

— Расскажи про то, что доставляет тебе радость в жизни — простую, бессмысленную радость, которой ты наслаждаешься и тут же забываешь об этом. — Тут он довольно-таки свирепо смотрит на Джареда. — Учти: скажешь «минет» — с крыши столкну.

Джаред задумчиво посасывает сигарету.

— Я иногда замораживаю апельсиновый сок в пластиковом стаканчике, ну, как мороженое, знаете? Потом, когда его сосешь, то обычно высасываешь изо льда весь сок, и в итоге остается просто безвкусная льдинка. Но на дне стаканчика остается самая капелька сока, и, пробираясь через весь этот лед, можно иногда наклонить стаканчик и глотнуть чистого, ледяного сока, и это ужасно сладко. — Он смущенно смотрит на нас. — Звучит, наверное, глупо, но вы же сами спросили.