— И почему же ты не играешь?

Джаред чешет в затылке и смотрит на меня.

— Помнишь, как в книжке ты писал про то, что никак не мог найти общий язык с моим отцом и дедом, потому что для них баскетбол был главным делом жизни, а для тебя — нет? Так вот, до восьмого класса баскетбол был и для меня главным делом в жизни, потом я перешел в старшую школу, и в первый год здесь было то же самое. Я был лучшим игроком в младшей команде, и отцу это страшно нравилось. Но начиная с какого-то момента он перестал говорить со мной о чем бы то ни было, кроме баскетбола, круглые сутки только его и обсуждал. Понимаешь, из общих тем у нас с отцом остался один баскетбол. А все, что кроме этого, все, чем я интересовался, чем занимался, его абсолютно не волновало. Лишь бы я был звездой команды, на остальное ему было наплевать.

Джаред умолкает, обнаружив, что мы все — и Карли, и я, и Уэйн — внимательно слушаем, что он говорит.

— Короче, — продолжает он, прочистив горло, — тогда я решил, что не хочу, чтобы моя жизнь целиком состояла из баскетбола. Мне хотелось заниматься еще чем-то, а не просто кидать мяч и болтаться со школьными качками в промежутках между тренировками. Я считал, что тогда отцу придется найти какую-то другую общую тему, но результат оказался прямо противоположным: выяснилось, что нас больше ничего и не связывало.

Для такого молчаливого человека, как Джаред, этот монолог прозвучал как настоящая речь, и по окончании ее мы почтительно молчим. Джаред подходит к Уэйну и поднимает мяч.

— Вот и вся история. Грустная и печальная. Спасибо за внимание. — С этими словами он бьет мяч об пол в руки Уэйну, снова ловит и начинает стучать мячом на месте. — Наверно, я скорее на тебя похож, дядя Джо, чем на отца, — говорит он мне.

— Только ты играть умеешь, — вставляет Уэйн, ко всеобщей радости.

— Ты на кого попер, — ласково говорю я, и Джаред с Карли прыскают. — А ну-ка, давай один на один!

Уэйн улыбается:

— Ну что ж, сам напросился.

С этими словами он театральным жестом сбрасывает пальто и осторожно поднимается с коляски, протягивая руки к Джареду:

— Подай-ка мяч, мой юный друг!

Ровно в тот момент, когда Джаред бросает ему мяч, раздается пронзительный металлический скрежет и лязг вращающихся шарниров. Мы поворачиваем головы к дальней стене спортзала: одна из дверей в ней неожиданно распахнулась, и на полу образовался треугольник света. В дверях виден силуэт Дугана, вышедшего из своей подсобки. Черты лица скрыты тенью, но сомнений нет — это его профиль.

— Кто здесь? — произносит он, входя в зал.

— Засекли, — едва слышно стонет Джаред.

— Ой, здрасте, — смущенно говорит Уэйн. — Как поживаете?

Дуган, прищурившись, всматривается в его лицо через весь зал.

— Ты, что ли, Харгроув?

— Да, сэр.

— Какого черта ты здесь, милый мой?

— Хотел еще разок постоять на этих досках.

Дуган окидывает взглядом нас всех, особенно мрачнея при виде меня. Кажется, он хочет что-то сказать, но потом разворачивается и снова исчезает в подсобке, хлопнув стальной дверью.

— Засекли, — снова повторяет Джаред, устремляясь к выходу. — Ну, теперь начнется. Ясное дело, пошел звонить в полицию.

— Что будем делать? — спрашивает Карли, прыская, несмотря на серьезность момента. — Бежим?

Пару секунд я обдумываю это предложение:

— Давайте.

Уэйн снова усаживается в коляску, и мы быстро бежим к выходу, но на полпути замираем от громкого щелчка и электрического жужжания. В следующие мгновения с треском, ряд за рядом начинают зажигаться лампы дневного света, и помещение заполняет равномерный гул. Мы стоим в их лиловом свечении, недоверчиво озираясь в зале, который становится все светлее, и я замечаю, что Уэйн улыбается.

— Смотри, — говорит Карли, указывая наверх.

— Черт возьми, — говорит Уэйн, захлебываясь от восхищения.

Сначала я не могу понять, о чем это они, но потом я задираю голову выше и вижу, как пластиковые щиты, предназначенные только для «Кугуаров», медленно и важно ползут вниз, а потом синхронно останавливаются на нужной для игры высоте.

Джаред издает победный клич и, развернув коляску с Уэйном, бегом возвращается на площадку, к одному из опустившихся щитов, а Карли пускается за ними вдогонку, ведя мяч слишком высоко и чересчур рьяно, в свойственной неискушенным девушкам манере. Я тронут жестом Дугана, но тут же сам себя стыжу за этот прилив чувств, потому что получается, что одним добрым поступком, одним жестом он надеется искупить вину за все. Потом я говорю себе: «А разве не то же самое я пытаюсь делать с тех самых пор, как вернулся в Буш-Фолс?» — и тут же отвечаю: «Нет, не то же самое, потому что он-то ведь козел». После чего вспоминаю, что и сам я — порядочный козел.

Я направляюсь к ним, в дальний конец зала, но вдруг обнаруживаю, что не могу пошевелить ни рукой, ни ногой, что огромная волна неясных чувств захлестнула меня с головой. Ощущение такое, будто кровь сначала как следует разогрели, а потом пустили по моим венам, которые теперь вот-вот расплавятся. Я застыл на месте, потому что внезапно понял, что именно в той точке, где я сейчас стою, упал мой отец — за секунду до этого он был еще в сознании. Чтобы убедиться, я бросаю взгляд на штрафную и мысленно отсчитываю шаги до нее — я действительно стою на том самом месте.