— Можно с тобой?

Стоя в душе, мы нежно оттираем друг друга губками, а чернила времен кугуарской победы 1958 года стекают с нас темными потоками. Мы наблюдаем за мутной воронкой в сливе у себя под ногами до тех пор, пока вода снова не становится прозрачной. Довольные тем, что смыли последние следы прошлого, мы торжественно отбрасываем губки на пол — для познания нынешнего момента лучшими помощниками будут руки и губы.

Мои пальцы натыкаются на небольшой рубец чуть повыше ее левой груди, и я не отнимаю их, продолжая вопросительно поглаживать его до тех пор, пока Карли не обращает ко мне лицо, по которому, повторяя линию губ, ручейками течет вода из душа.

— Он ударил меня электрическим тостером, — без всякого выражения произносит она. В этой маленькой выемке собралась небольшая лужица, и я, наклонившись, высасываю эту воду, исследуя языком гладкую поверхность, под которой находится поврежденная кость. Потом я притягиваю Карли близко-близко, мы прижимаемся друг к другу, встаем прямо под душем, и неослабевающая струя воды окутывает нас мягким шуршащим занавесом.

— Когда я прижимаю тебя к себе, я не чувствую этого рубца, — говорю я в ее мокрое ухо.

— И я не чувствую, — отвечает она и, прижавшись ко мне еще крепче, покусывает меня в плечо.

Я отношу ее, завернутую в полотенце, к себе в комнату и, уложив на кровать, бережно разворачиваю, как тщательно упакованный фарфор. Потом я опускаюсь на нее сверху, и мы долго-долго гладим и целуем друг друга, но Карли все оттягивает момент решающего проникновения. Ей хочется, чтобы пока было так, как сейчас, как когда-то, когда мы были подростками и эти ласки сами по себе являлись вершиной всего, а не простой смазкой для колеса сексуального наслаждения. В те времена секс был далекой неведомой наградой, а теперь это просто завершающий аккорд, и ей хочется его немного задержать. Но нарастающий жар от наших телодвижений становится таким сильным, что перед нами встает выбор: то ли вести себя в соответствии с возрастом, то ли нещадно все перепачкать… А после всего я включаю свой старый проигрыватель, и мы слушаем, как Питер Габриэл поет про то, как можно потерять самого себя, и пыльная пластинка крутится под иголкой с тихим шелестом, словно идет дождь. Карли кладет голову мне на живот, и мы засыпаем под музыку. В том же положении мы лежим и в три часа ночи, когда Фабия изо всех сил барабанит нам в дверь, призывая немедленно спуститься.

Уэйн сидит на кровати, подпертый подушками, с закрытыми глазами и маленькими бусинами пота на лбу и верхней губе.

— Уэйн, что случилось? — спрашиваю я, опускаясь на край кровати.

Карли обходит кровать и садится с другой стороны. Фабия стоит у него в ногах в крайнем возбуждении. Веки Уэйна, дрогнув, приоткрываются, но он не может задержать их в этом положении, и они начинают беспорядочно дергаться, как будто внутри глохнет какой-то мотор — без сомнения, так оно и есть. С огромным трудом ему удается посмотреть мне в глаза на какое-то мгновение, пока веки снова не опускаются.

— Джо, — шепчет он, и голос его звучит приглушенно, как будто издалека, будто звук доносится ко мне прямо из горла, минуя рот.

— Уэйн, — отвечаю я, — мы здесь.

Он кивает, и мне кажется, что я вижу сквозь кожу его кровь, она еле-еле ползет по венам на лбу, сердце почти не может качать ее так далеко.

— Похоже, это оно, — через минуту говорит он. В голос его проникла какая-то густая влага, в которой тонут окончания слов. — Так странно. Я думал, будет страшнее.

Все как в кино. Сцена смерти. Сейчас он раскроет какую-то тайну, расскажет о давнем, никому неведомом проступке, зарытом кладе, оставленном в роддоме младенце, сообщит нам имя убийцы, передаст какой-то шифр, который наведет нас на верный след. Карли наклоняется вперед и легко проводит рукой по его брови, убирая капли пота, которые уже начали стекать у него по лицу. Он открывает глаза и ненадолго ловит ее взгляд.

— Отвечайте правду, — шепчет он. — Сегодня ночью у вас все получилось?

Карли улыбается, несмотря на то, что глаза у нее наполняются слезами.

— Получилось, — тихо говорит она.

Уэйн улыбается:

— Слава богу.

Протянув вперед дрожащую руку, он ласково промакивает слезы с ее лица, потом подносит пальцы к пересохшему языку и закрывает глаза, пробуя ее слезы на вкус. Несколько минут он просто лежит, грудь его слабо подрагивает, дыхание учащается. Я вижу, что даже вдох дается ему с трудом. Он открывает рот, силясь что-то сказать, но на этот раз слышен только булькающий нечленораздельный звук, а сама попытка только еще больше изматывает его.

— Все хорошо, — говорю я высоким неуверенным голосом. — Попробуй просто расслабиться.

Я чувствую, как мое собственное дыхание начинает учащаться, и тут Карли кладет мне на плечо руку, чтобы успокоить.

— Все хорошо, Уэйн, — снова говорю я.

Еще где-то через минуту он снова открывает глаза:

— Ты посвятишь мне свою книгу.

Это вопрос, но на вопросительную интонацию сил у него не хватает.

— Конечно.

— Пусть я буду благородным.