Затем Билли усаживался за стол и выбирал из глубокой салатницы длинную белую редиску. Клал на тарелку так, чтоб ее пышный зеленый хвост свисал на скатерть, и заносил над ней нож. Р-раз. Р-раз. Р-раз. Три точных движения ножом по тарелке, хруст свежей редиски, растираемой крепкими зубами. Р-раз. Р-раз. И снова хруст редиски на зубах. Билли приходил домой поесть и ел, не отвлекаясь на разговоры.

Повар напряженно наблюдал из-за кухонной двери. Как только с редиской было покончено, на стол подавался скромный, очень горячий обед.

Отобедав, Билли шел в спальню, завязывал носовым платком глаза и засыпал, лежа на спине. Он умел просыпаться — минута в минуту — в назначенное себе время.

Этот распорядок был установлен раз и навсегда, единственная перемена заключалась в том, что, когда в 1940 году был приобретен маленький «моррис», велосипедный звонок сменился автомобильным клаксоном.

Однако сейчас еще только 1929 год.

Фаредун, Джербану и Путли находятся в Англии, Тани беременна.

Тани села за стол в одиночестве. У нее часто не хватало терпения дожидаться, пока приедет Билли. Шел декабрь, в доме с высокими потолками и выбеленными каменными стенами стоял невыносимый холод, и Тани после обеда задремала, свернувшись в клубочек под толстым стеганым одеялом. Ее разбудил скрежет ножа по тарелке и редисочный хруст.

Тани виновато выбирается из-под одеяла, кутается в шаль и, как положено, идет в столовую — сидеть с безмолвным мужем. Садится напротив него.

Неожиданно Тани говорит:

— Не делай так!

— Не делай как?

— Меня тошнит. Я не выношу, когда нож скрипит о тарелку! Ты целый спектакль устраиваешь из этой редиски! Это обыкновенная редиска в конце концов!

— Она для печени полезна. На, съешь немного. Редиска гораздо полезней твоих гранатов. Тошнить перестанет.

Тани отталкивает его руку. Протянутая тарелка с грохотом разбивается об пол.

— А я хочу гранатов! А я хочу гранатов! — задыхается Тани.

Билли оскорблен, на его лице появляется выражение замкнутости, которое Тани уже знает. Это выражение лица может предвещать период молчания — однажды Билли не разговаривал с ней целую неделю.

Тани не смогла тогда растопить это ледяное безмолвие. В смятении и ужасе смотрела она на расширяющуюся трещину в их отношениях, на Билли, который все дальше уходил от нее. Тани просто не в силах была опознать в чудище с жесткой складкой губ и подозрительно-злобным взглядом того нежного возлюбленного, за которого она выходила замуж.

Повар поставил перед Билли другую тарелку, и тот взялся за новую редиску с отточенным мастерством актера, уверенного в аплодисментах.

Тани следила за его пренебрежительным лицом, за безостановочно двигающимися челюстями — и вдруг ее вырвало.

Билли даже не повернул головы.

Тани, пошатываясь, прошла к себе, вытянулась на постели и слабым голосом велела няньке:

— Позови сахиба. Мне плохо.

Няня побежала за Билли, и тот, перепуганный до полусмерти, ринулся к постели жены. Это была новая уловка Тани, отработанная ею для крайних ситуаций.

Билли гладил ее руки, растирал ноги, клал мокрые полотенца на лоб, суетился, гоняя слуг с ненужными поручениями немедленно принести то, подать это. Тани была упоена отчаянием Билли, из-под ее обморочно закрытых век чуть не заструились слезы умиления.

Едва Тани открыла глаза, Билли приник к ней — виноватый, бледный, влюбленный!

— Ты меня больше не любишь, — прошептала Тани.

— Люблю! Люблю, люблю! — Билли почти рыдал. Тани блаженствовала от слов, которые она уже отчаялась услышать.

Явился доктор Баруча.

— Ну, что у нас случилось? — добродушно спросил он.

— Гранатов хочется, — шепнула Тани.

Был гранатовый сезон, и Лахор был завален ими. Базары гудели от криков продавцов, выхвалявших свои фрукты, прилавки пылали их красочным изобилием.

— Я куплю тебе сколько хочешь этих гранатов! — возликовал Билли.

Он прыгнул на велосипед и помчался к фруктовой лавчонке на углу.

Но лавочник заломил такую цену, что Билли решил съездить в центр. Там тоже оказалось дорого.

Билли мотался по базарным улочкам, торгуясь, назначая цены, которых продавцы и слышать не желали. Тогда Билли поехал по маленьким угловым базарчикам. Там в тучах мух над гниющими фруктами, оскальзываясь на соломе и хлюпающей под ногами гнили, он наконец нашел, что искал.