— Что с картошкой-то тянешь — а как дожди пристигнут? Выходила, на горизонт смотрела — вроде как насовывает.

— Да я что, разорвусь — и на дому один, и в огороде.

— Ты лешку вскопай да иди, колотись, а я повыбираю.

— Егор, — позвала с кровати Наталья Тимофеевна. — Посиди со мной.

Егор Кузьмич оглянулся на мать, кинул взор на двери, потоптался в нерешительности.

— Посиди. Помираю.

— Ну, что ты, мама, — Агапов сел на табурет у изголовья, пригладил матери седые волосы. — Вот, погоди, дом дострою, переселимся, и встанешь ты на ноги и побежишь с внучкой на перегонки.

— Када ты его достроишь, меня уже не будет.

— Потерпи: должны до холодов перебраться.

— Ты, Егорушка, двужильный, — Наталья Тимофеевна легко, одними пальцами погладили мускулистую руку сына. — Весь в отца. Такой был Кузьма Василич — спорый, сильный, мастеровитый. Любую работу правил, никогда в помощь не звал. Сколь уж в земле лежит — не упомню. Теперь мне свиданью назначает…

— Ты, мама, как скажешь, — откликнулась у печи Аннушка. — Он погиб едва сорок перевалил, а тебе уж восьмой десяток — какая вы пара.

Наталья Тимофеевна обиженно поджала губы:

— Ты думаешь, там, на небесах, года не идут? Идут.

Анна Егоровна опустила с колен утку:

— Так это… Люся наша первая, должно быть, в школу пошла… небесную.

Она склонила голову к плечу, задумалась. Внимая её словам, примолкли все, углубились в память. Только маленькая Люся бубнила что-то, тихонько выговаривая своей тряпичной воспитаннице.

Наталья Тимофеевна опять погладила руку сына.

— Ты с Нюркой-то помирись, на похороны позовешь, и помирись — хватит вам собачиться: не чужие.

Егор промолчал, накрыв своей широкой ладонью материну иссохшую руку.

— Матрёне сообщи.

Сын покосился на неё и легонько покачал головой.

— Умерла Матрёна. Как Леночку схоронила, жить не захотела и уморила себя.

— А что с Ленкой случилось?

— Проглядели девку — от аборта померла.

— Таньку с Егором позови.

— Нету Таньки — в войну всем семейством угорели. Егор уж с другой живёт — поди, не откликнется.

— Федосья?

— Вряд ли. Не в уме она — совсем блажная. А Илья родни чурается — думаю, не приедут.

— Лизка приедет.

— Лизка приедет, — как эхо повторил Егор.

— Вот кому повезло в жизни. И сколь же у меня детей было — одиннадцать? двенадцать? — всех не упомню. Любил Кузьма Василич мой ребятишек, до смерти любил. Особенно сынов. Оно и понятно — кому-то род продолжать. Тебе досталось. Фёдора корень пресёкся. Антон по молодости помер. Ты один Агаповым остался. Василич так и сказал, на фронт отъезжая, пуще всех береги последыша — он тебе и кормилец и поилец будет на старости лет. Так и вышло, по его.

Устала, глубоко вздохнула всей грудью, прикрыла глаза. Егор покосился на дверь, встал на цыпочки, осторожно потянул свою руку из-под материнской. Наталья Тимофеевна встрепенулась:

— Егор…

Поймала его взгляд.

— Сыночка, прости меня за Антошу — не досмотрела, не уберегла — моя вина.

Пришло время Егора до отказа наполнить грудь воздухом и тяжело выдохнуть.

— Век себя казнить буду, — продолжала Наталья Тимофеевна.

Поманила пальцем сына. Тот наклонился к её лицу.

— У Нюрки пупок вверх торчит — парнишку жди — верная примета.

— Дай Бог, — Егор потянулся перстами ко лбу, вспомнил, что неверующий и почесал его.

Егор Кузьмич вскопал несколько рядов картофельных кустов, посмотрел на землянку — над трубою вился дымок. Должно быть, Анна утку палит. Сейчас варить поставит и выйдет картошку выбирать. Это в её-то положении! А что поделаешь? Нет других помощников — один как перст бьётся — и дом надо до холодов закончить, и с огородом управиться.

Егор взобрался на крышу, заскрипел шлак под ногами. Кинул взор на округу — ни кола, ни двора — с него начинается улица. В исполкоме так и сказали, вбитыми колышками обозначив усадьбу, здесь будет новый микрорайон, стройся "пионер". До болота рукой подать — дичь не пугана, на берег выходит. Егор покосился на ружьё с патронташом, лежавшие рядом с плотницким инструментом. Стрелял с крыши в пролетавших уток, стрелял метко, не для баловства. Ещё вот задумка — плоскодонку сколотить, сетей навязать — только ленивый здесь не прокормится. Вздохнул — сначала дом.