— Что вы! Куда мне шкуру! И до города ее не довести. Справки-то у нас нет. На станции ее у нас любой отберет.

— Папа сейчас приедет, будет справка, — заявила Мотька.

Словно поняв, что справка действительно будет, овечка горестно заблеяла. Из хлева ей ответила мать и еще какой-то сочувствующий барашек.

— Да по городу-то как я пойду! — не сдавалась Клаша.

— Очень обукновенно, — скалил усатый белые зубы. — Сажай на нее своего пионера верхом, а сама поспевай за ними со справкой. Небось тоже партийная?

— А тебе что! — оборвала хозяйка. — Жевать всем надо, и партийным и непартийным.

— Так пущай партийные сами баранинку ищут, если им жевать приспичило. А то засели в кабинете, а ребятишек по степи гоняют. Достигли голодухи и попрятались.

— Мой папа никуда не прятался, — возразил Митя. — Мой папа, если хотите знать, целый месяц дома не ночевал.

— Митя, молчи! — сказала Клаша.

— Мышей по сусекам гонял? — блеснул зубами усатый.

— Нет, не мышей, — ответил Митя. Молчать он не мог. Не мог молчать от обиды, от ненависти и оттого, что его внимательно слушает Мотька. — Не мышей! Папа был начальник заградительного отряда. У него были два красноармейца и наган, к вашему сведению.

— Это конечно, — кивнул усатый. — Разве без нагана коммунизм возведешь?.. Тяжелая работа у твоего батьки.

— Тяжелей вашей! Его чуть не убили.

— Батюшки! — удивился усатый. — Это как же?

— Митя! — Клаша рассердилась, даже ногой притопнула, но Митю было уже не остановить.

— Очень просто. Сидят они в заграждении, делят паек. Глядят, на дороге подводы с мешками. Красный обоз. На дуге бантики, флажки. В гривах ленточки. Знамя.

— Довольно болтать, — перебила Клаша. — Никому не интересно.

— Почему не интересно, — возразил усатый. — Очень даже интересно. Обоз-то небось фальшивый?

— А вы не перебивайте, — Митя расстроился. Хотя было лестно, что его слушали взрослые, рассказ в первую очередь адресовался Мотьке. — Знаете и помалкивайте. И ты, мама, не перебивай… В общем, обоз был фальшивый. Кулаки везли пшеницу перепрятывать. Паразитные элементы. Про это еще «Степная правда» писала. Но тогда никто не знал. И папа не знал. Едут и едут. Паразитные элементы. Хотя я это сказал. А вы не перебивайте…

Раздражение рассказчика объяснялось просто: эта секретная история уже больше недели была коронным номером Миги. Он тайком рассказывал ее во дворе, на черной лестнице, в школе, в пионерском отряде и на кухне (когда там не было мамы). С каждым разом история становилась складнее, длинней и страшней. Митю особенно вдохновляло, что слушатели почему-то считали его одним из участников событий. А говоря по правде, сведений о схватке с кулаками у него было немного. Основу рассказа составляли скудные обрывки сокровенных бесед, которые вели родители поздними вечерами, уверенные, что он спит на своей коротенькой кроватке за комодом и ничего не слышит. Недостающие портретные характеристики Митя смело занимал у своих знакомых — у инженера Русакова, у сапожника Панкрата Данилыча, у домашней работницы Нюры и у свояка Скавронова. Уловить подробности помогли неосторожные реплики мамы. А некоторые связки он придумывал сам по принципу: это, конечно, было, потому что иначе быть не могло.

— Едут они и едут, — продолжал Митя. — На дуге красные флажки. В гривах ленточки. На головной подводе лозунг: «Даешь хлеб пролетариату!» Папа глядит через бинокль, сомневается. Форсу больно много. Обоз — четыре подводы, а кумача, как на Первом мае. И кони сытые. «Давай-ка, — говорит, — ребята, пропустим их через сито». А красноармейцам не до того. Паек делят. «Ладно, — говорит папа, — вы делите, а я пойду погляжу». Вышел на дорогу. Встал. Наган за поясом. Подъезжают. Четыре подводы, одна за одной…

Митя скосился на Мотьку. Она слушала его, как большого.

— Видят, человек с наганом. Остановились. А возле головной подводы двое. Один молодой, лысый, другая — тетка. В косах ленточки.

— Как на лошади, — вставил усатый.

— Будете перебивать, не стану рассказывать, — предупредил Митя и продолжал: — Они пешие шли, чтобы лошадь не уморилась. Во, сколько было накладено! А на мешках с вожжами дед, мосластый, длинный, как складной аршин. На гимнастерке орден Красного Знамени. Папа вроде бы дуриком спрашивает: «Где, дед, воевал? У Чапаева или у Суворова?»

— Орден небось не евоный, — догадался усатый.

— Ну хорошо, — сказал Митя. — Если вы такой умный, рассказывайте сами. Давайте, продолжайте.

— Не серчай на нас, чунарей, — пробасил усатый. — Нe обращай внимания.

Митя гордо молчал. Мотька тронула его за руку и попросила:

— Ну, пожалуйста, Митя. Рассказывай. Мы больше не будем.

— Ладно. В последний раз. На чем мы остановились? На гимнастерке. На гимнастерке орден Красного Знамени.

Тут он замолчал сознательно. Для проверки. На этот раз вякнуть никто не посмел.