— Ну погоди, кутенок! — сказал старик, залепляя ранку листиком лозняка. — Хватай его, Федька!

Отцепившись от лошади, Федор шатнулся, раскинул в стороны руки и пошел на Митю. Митя отбежал саженей на десять, глянул наверх и стал карабкаться на крутой откос. Оказалось, что забираться не так уж и трудно, особенно когда тебя налаживаются схватить за ногу. К услугам Мити были и крепкие мочала травы, и мышиные норки, и выпирающие из глины рябые морды валунов. Федор, не подумав, полез было за ним, но хмельные пары тянули его не вверх, а вниз. После двух неудачных попыток он решил применить более верный способ — достать мальчишку камнем. Пока он искал подходящий голыш, Митя забрался сажени на две. Это было не так высоко. Тем не менее пулять вверх было неловко, да и небезопасно. На обратном пути камни норовили угодить в лоб самому Федору. Для прицельного броска пришлось отойти назад, лезть в ледяную воду.

— Ладно ваньку валять! — приказал ему старик. — Вылазь. Пущай бежит. Мы евоную мамку в заклад возьмем. Верней будет.

Митя замер. Мама стояла внизу и смотрела на него, зажав рукой рот. И вдруг словно кто-то шепнул ему верный и удивительно простой путь к спасению.

— Погоди, мама! — закричал он. — Я сейчас!

Спускаться было сложнее, чем подниматься. Митя стал сползать, притормаживая у попадавшихся под руку валунов. Страх у него пропал начисто. Осталась только ненависть. Старик попытался схватить его. Он увернулся и проговорил, как взрослый:

— В чем дело? Уберите руки. Я не убегу. Нечего меня грязными руками лапать. Я вот он. Дадите постельные принадлежности, пойду к вам. Переночую. Добровольно.

Старик уставился на него, как барбос на божью коровку.

— Подумаешь, испугали, — продолжал Митя. — Пошли. Я не возражаю.

— Глядите-ка, он не возражает! — воскликнула мама. — А я возражаю!

— Будешь возражать, хуже будет, — сказал старик.

— А вы не стращайте. Мы в Советском Союзе живем. И ты, мама, не бойся. Ничего они с нами сделать не могут.

— Гляди, герой нашелся! Никуда ты не пойдешь, не выдумывай.

— Не трожь меня, мама. Пусти руку. А то укушу. Бери барашка и ступай… За меня не переживай. Они меня не тронут. Пусть только посмеют. Ступай, понимаешь…

Так он говорил, а ловя ее взгляд, молча внушал: «Я пойду с ними, а ты беги обратно, к милиционеру. Он наверняка прибыл домой. Расскажи, что тут творится. Про старика скажи». Милиционер прискочит на своем Фугасе, арестует злодеев, даст справку, и будет полный порядок. Все было до того просто, что и объяснять не надо.

Но Клаша до того растерялась, что не улавливала Mитиных мыслей. Она стремилась только к тому, чтобы заслонить сына от беды, вызволить его из вражеских лап, не допустить, чтобы злодеи измывались над безвинным ребенком.

И, когда подошел Федор, она сбила его с ног, кинулась к Мите и дико завопила:

— Караул! Спасите!

— Заткни зевло, сука! — Старик, широко размахнувшись, ударил ее в ухо. Она зашаталась и, падая, прижала к себе Митю.

— Мама, погоди… Мама, послушай, что скажу… — говорил Митя, пытаясь выползти из-под матери. Но в ее нежных руках обнаружилась такая цепкая, судорожная хватка, что он ничего не мог сделать.

Их били ногами. Как только Митя по-черепашьи пытался высунуться, тупые подкованные носы сапогов лупили его по рукам, по плечам, по чем попало. Только ватная ушанка немного приглушала удары по голове.

Раза два-три Клаша успела крикнуть в полную силу: «Караул, убивают!» Потом дернулась и застонала. Ее объятия ослабли. Митя выбрался, встал, вымазанный песком и кровью, и столкнул Федора в воду. Старик его ударил сапогом в живот…

Опомнившись, он не увидел ни старика, ни Федора, ни лошадей. Какие-то люди хлопотали вокруг мамы.

Милиционер Моргунов, не сходя с коня, писал что-то на планшетке и подзывал одного за другим расписываться.

Клашу привезли домой на телеге.

Врач велел ей лежать и не шевелиться. Она кашляла кровью, а Митя все время утирал ей лицо полотенцем.

За сутки она несколько раз умирала и оживала.

На второй день, когда папа побежал к мороженщику за льдом, она, собрав последние силы, шепнула:

— Береги отца. Пропадете…

И потеряла сознание. Минут через пять очнулась и добавила:

— Пропадете вы друг без дружки.

Перед ужином кровь перестала идти и Клаша умерла окончательно.

Нo Митя не верил в это, пока ее не похоронили.

Сразу после похорон Митя ощутил себя вознесенным высоко над коловращением жизни. Все, что прежде казалось нужным и важным, само собой разумеющимся, стало далеким, мелким, лишенным смысла: странным был стук в дверь, нелепыми — громкие гудки автомобиля, глупыми — споры жильцов на кухне. Зачем они шумят, о чем хлопочут? Неужели не понятно, что умерла мама.