Председатель колхоза Платонов. Огорчила ты меня, Катерина. Думал, мы с тобой в одну упряжку запряглись, а нет. У каждого своя дорога.

Суворова Катерина. Ну-к что ж…

Председатель колхоза Платонов. Не ну-к что ж, а подумай! Неужели тебе весь век в кулацких хомутах надрываться? Неужели тебя на свободу не тянет?

Алехин Петр. Бегаешь Кабанову полы мыть, так и бегай, коли тебе по душе, а правление с генеральной линии не сбивай. Кто тебе позволил колхозный устав нарушать?

Суворова Катерина. В отдельных случаях можно и нарушить. Устав не военный, а примерный. А мы хозяева.

Алехин Петр. Какие бы хозяева ни были, а в уставе записано, что чуждый элемент в колхоз не допускать.

Шишов Герасим. А самогон пить с чуждым элементом можно?

Алехин Петр. Ты классовый подход с самогоном не равняй. Если я с Кабановым выпью, то после выпивки иду на радио играть, а Кабанов после выпивки идет к попу каяться, а то на кулацкий сход ночью крадется. Я все знаю! В сарае они собирались, все дыры позатыкали, чтобы друг дружку не признать. И Кабанов был там.

Шишов Герасим. Как же ты-то Кабанова во тьме признал?

Алехин Петр. Ты меня на крючок не лови. Не клюну. Я от людей слыхал. И мы тут, к твоему сведению, не меня обсуждаем, а Кабанова, угнетателя трудового крестьянства и кровопийцу, которого правые уклонисты не в первый раз заслоняют от раскулачки.

Шишов Герасим. У меня к тебе вопрос, Петр. Скажи, пожалуйста, чего тебе приспичило именно сегодня объявлять раскулачку Кабанова? Ты как будто нанялся совать нам палки в колеса в самый напряженный момент.

Алехин Петр. Стращаешь? Думаешь, забоюсь? Да я не таких, как ты, голоса лишал! Сколотил в правлении правый уклон, курва!

Дальше Митя, к сожалению, перестал записывать. А мы воспользуемся этим обстоятельством для того, чтобы сделать небольшое отступление и извиниться, что второстепенный персонаж Макун снова нарушает плавный ход нашего повествования.

Часа за два до заседания правления Петр явился к Макуну и вручил очередной сверток для Кузьмича. Макун обозлился, предупредил, что идет в последний раз, переобулся и зашагал по привычному пути.

Встречи с Кузьмичом происходили в старой водяной мельнице, недалеко от поселка «Восьмое Марта». Ожидая Макуна, Кузьмич не терял время даром: лазил со щипцами на стропила, дергал ржавые гвозди.

На этот раз точного, как часы, Кузьмича на месте не было. Стоять и ждать на плотине было опасно. Макун немного подумал и направился в поселок. Дома, в котором обитал Кузьмич, он не знал, а улица, как на грех, была безлюдна. Спросить не у кого. Держась ближе к заборам, Макун опасливо продвигался вперед со свертком под мышкой, проклиная Кузьмича и Петра и свою бестолковую бродячую жизнь.

Через некоторое время жилище Кузьмича, однако, обозначилось. И весьма выразительно. На другой стороне, аршинах в ста от Макуна, отворилась врезанная в полотно ворот дверца, и из нее вышел Кузьмич. Его сопровождал известный всей округе участковый милиционер Иван Ахметович.

Макун припал к палисаду. Ему показалось, что участковый окликнул его. Сунув сверток за пазуху, он быстро зашагал обратно. «Засвистит — остановлюсь, — решил он. — Не засвистит — запрусь дома. И никогда больше моей ноги здесь не будет». Но, как только раздался короткий свисток, Макун сразу позабыл свое решение. Вместо того чтобы остановиться, он припустился вскачь и затаился в ветхом нутре мельницы. Свистели ему или нет, разобрать не мог. В ушах громко, как церковный колокол, отдавался стук сердца. Вроде, кажется, свистнули. Он пробежал по оголенному прогону в глубь строения, поскользнулся, упал. Сверток вывалился и кокнулся о камень.

Отдышавшись, Макун осторожно выглянул на свет божий. Вокруг было тихо. Падал снежок. Он бегом пустился в Сядемку, прибыл благополучно и сразу отправился к Петру. Из всех печатных изданий Петр признавал только газету «Правда». И все стены его тесноватого жилища от потолка до пола были оклеены газетными листами. Заголовок «Правда» чернел как попало — и боком, и вверх ногами, но, несмотря на это солнечное слово, горница с маленькими оконцами выглядела неприветливо.

Мосластая, беленая, как печка, часто битая супруга Петра Фрося встретила гостя невесело.

— Где хозяин? — спросил Макун с порога.

— Кто его знает, — отвечала она. — Он мне не долаживает, куда отлучается.

Макун попросил ножницы, распаковал сверток. Внутри лежала разбитая статуэтка. Головка, кувшин и часть руки, державшей кувшин на плече, отломались от нагой фигурки. Отломался и мизинец другой руки. И в то время, когда Макун и Фрося искали в тряпочной обертке крошечный мизинчик, явился Емельян.

Разговоры об исчезнувшей захоронке Вавкиных ходили по деревне, и неудивительно, что, увидев грациозную фарфоровую фигурку, бдительный секретарь комячейки мигом смекнул, что напал на важный след.