— Чего в котомке? — ткнул он ножом в папку.

Я взял диссертацию в обе руки, привстал на цыпочки, быстро поднял над головой и что есть силы хлопнул ею по шляпе, как по скопищу мух. Шляпа упала на асфальт. Бандит ласково улыбнулся и без единого замечания рухнул в цветы.

Я испуганно осмотрелся. Из-за угла выскочили еще двое и бросились ко мне. Я приготовил диссертацию.

— Где он? — спросил один.

— Кто? — поинтересовался я.

— Васька Прыщ, — сказал другой, — Мы из уголовного розыска, две недели его ловим.

— Ах, Васька, — и я показал на цветы.

Они удивленно полезли в маргаритки.

— Контужен, — установил один, — Чем вы его так?

Я показал папку, посреди которой была круглая

вмятина формы Васькиной головы.

— Со свинцом? — почтительно спросил второй.

— Нет, но диссертация железная, — ответил я.

На второй день меня вызвали. Начальник уголовного розыска наградил меня ценным подарком, пожал руку и попросил передать папку в музей криминалистики. Я согласился. Им такой экспонат больше не попадется, а мне написать диссертацию — как выпить кружку пива. У меня уже забродила новая тема: «Стрижка и брижка на Древней Руси».

Все-таки удивительная штука — диссертация. Я вот ее и не дописал, а пользу обществу уже принес. А если бы дописал?

Пока во мне находили способности, я чувствовал себя человеком. Когда нашли талант, я отвадил всех инакомыслящих. А когда приятель-критик обнаружил во мне гениальность — у меня закружилась голова и я оказался на краю пропасти. Но я бы устоял, не подтолкни меня этот же приятель. И я полетел, а не хотелось.

Очнулся уже там. Было очень легко, как после бани. Я понял, что наконец-то мой дух одержал победу над плотью. Наверху, или где там, это ни мне, ни моим знакомым не удавалось. А у того приятеля, который меня подтолкнул, плоть достигала девяноста килограммов.

Ко мне подошел человек, ангел не ангел, но розовенький.

— Куда вы хотите — в рай или в ад? — культурно спросил он.

Меня это порядком удивило. Жизнь, не спрашивая, отправляла меня всегда только в последний.

— Нельзя ли посмотреть? — осторожно спросил я ангела, потому что вот так же, не посмотрев в универмаге костюма, купил импортный комбинезон.

Он молча пошел, перепархивая с камня на камень, а я запорхал вослед.

Мы подошли к вековому саду, где яблони, могучие, как столетние дубы, переспелыми плодами закрывали солнце. Между деревьев, как в коллективном садоводстве, белели маленькие домики. На короткой травке кучками сидели и лежали люди. На мужчинах были джинсы, а на женщинах — тоже. Перед каждой группой харчами и бутылками ломилась скатерть-самобранка, но брани слышно не было, — не по-загробному орали транзисторы. Пожилые перебрасывались в картишки, средние стреляли доминишком, а юные, бренча гитарами, целовались. И все пили и ели, побрасывая в траву огрызки райских яблок.

— Это рай, — радостно догадался я и рванулся было забить «козла».

— Нет, это ад, — грустно сказал ангел.

— Они же отдыхают?

— Нет, они так живут.

«Тоже неплохо», — подумал я про себя и полюбопытствовал:

— А что это за люди… были?

— Дураки, — просто сказал ангел.

Я был шокирован. У нас наверху, или где там, дураков называть дураками было не принято. Чью-нибудь глупость рассортировали на недостатки, и в этом был смысл, ибо любой недостаток можно исправить, а глупость — штука прочная.

— Мы всем показываем. И многие просятся в ад, — объяснил ангел и повел меня в рай.

Мы подошли к безмерной площади, которая играла гулом и гомоном.

— Греко-римская секция, начнем с нее, — сказал ангел.

— Неужели с тех пор?

— У нас нет пор ни тех, ни этих. У нас вечность. Смотрите, это воины и герои копают глину для амфор.

Статные герои с бронзовыми мускулами, казалось, горели на солнце. На медных лбах, как битое стекло, блестели капельки пота. Воины выворачивали из карьера большие глыбы голубой, дымящейся на солнце, влажной глины, перебрасываясь своими греко-римскими шуточками. Любого из них взял бы наш кинорежиссер на роль положительного героя.

Мы пошли дальше. На следующем поле люди в пышных одеждах и с благородными лицами месили глину. Они это делали гордо, независимо и величественно, будто попирали прах своих врагов.

— Цезари, консулы, трибуны… — объяснил ангел.

— Ого, — удивился я, — цезари, а месят глину.

— Не понимаю? — переспросил ангел.

— Ну как же, цезари, а месят глину.

Бестолковый ангел непонимающе смотрел на меня.

— Я ведь что говорю: все-таки цезари, а месят глину. Им бы персональную пенсию, дачу бы…

Ангел пожал плечами, и мы пошли дальше. Что-то мы друг друга не понимали, а я привык с начальниками контачить.

Серебристая дорожка привела к бородатым медлительным людям. С отрешенными лицами вертели они гончарные круги, и перед каждым лежала длинная лента чистой бумаги. Изредка какой-нибудь бородач вскакивал и быстро писал.

— Это философы, нашли гармоническую форму, — объяснил ангел.

Философ рядом с нами сорвался с места и застрочил по свитку, сев в глиняное тесто, которое плотски чавкнуло. Лицо философа светилось блаженством, будто он выиграл автомобиль.