— Какая мерзость!

— А самое худшее заключалось в том, что я не могла этому воспрепятствовать. Но после долгих поисков я нашла ее родителей, которых эти издательские Тенардье [11] заверили, что их дочь ведет в Париже роскошный образ жизни. И открыла им всю правду. Они страшно возмутились, но признались мне, что больше не в силах ухаживать за дочерью. Тогда я сказала, что готова поселить Альенору у себя и заботиться о ней. К счастью, они даже не поинтересовались условиями ее существования. Я говорю к счастью, потому что в то время жила в кошмарных трущобах на улице Гут-д'Ор, в сравнении с которыми наша нынешняя квартира, купленная на гонорары Альеноры — просто дворец. Вот ваюс смутило, что здесь нет отопления. А в лачуге на Гут д'Ор у нас не было не только отопления, но даже водопровода.

— А ее издатель не пытался ставить вам палки в колеса?

— Конечно, пытался. Но родители по всем правилам оформили мою опеку над Альенорой, и это защищает нас обеих. Однако я не считаю ее своей подопечной, тем более что она старше меня на три года. По правде говоря, я люблю ее как сестру, хотя жить с ней бок о бок не всегда легко.

— А я-то сперва подумал, что писательница — это вы.

— Странная вещь: до встречи с Альенорой я действительно воображала, что могу писать книги — пишут же их другие! Но с тех пор как она начала диктовать мне свои тексты, я отчетливо поняла, что меня отличает от настоящего писателя.

— Значит, она вам диктует?

— Да. Ей трудно писать от руки. А перед клавиатурой она и вовсе цепенеет.

— А вам это не слишком тягостно?

— О нет, как раз эта часть моей роли нравится мне больше всего. Пока я была пассивной читательницей Альеноры, я не отдавала себе отчета в сути ее искусства. Ее проза настолько прозрачна, что внушает желание самому взяться за перо: кажется, будто это необыкновенно просто. Каждому читателю следовало бы переписывать тексты любимого автора: лишь тогда становится ясно, чем именно они хороши. Чтение — слишком быстрый процесс, он не позволяет разглядеть то, что кроется за этой мнимой простотой.

— У нее очень странный голос, я с трудом ее понимаю.

— Да, это типично при такой болезни. Но к ее дикции со временем привыкаешь.

— А как именно называется эта болезнь?

— Очень редкая разновидность аутизма, болезнь Пнэ. [12] Так зовут врача, который классифицировал этот вид дегенерации, — обычно ее называют «тихим аутизмом». Одна из проблем страдающих этой болезнью состоит в том, что они не умеют защищаться от агрессии со стороны, просто не воспринимают ее как таковую.

Поразмыслив, я сказал:

— И, однако, в ее романе…

— Верно. Но это оттого, что Альенора — писательница: в процессе творчества ей удается выразить то, чего она не видит в повседневной жизни. Увы, другие больные с этим синдромом не обладают ее талантом.

— Следовательно, ее талант не является следствием заболевания.

— Нет, является. Это род инстинктивной защиты от чуждого окружения, творческий дар, который не развился бы в ней, не будь она аутисткой. Я терпеть не могу теорию полезного зла — мол, не было бы счастья, да несчастье помогло, — но должна признать, что без этого несчастья Альеноре никогда не удалось бы выработать свой писательский почерк.

— А в чем еще состоит ваша роль, кроме того, что вы пишете под ее диктовку?

— Я служу посредницей между Альенорой и внешним миром. Работы у меня хватает: я торгуюсь с издателями, слежу за ее физическим и умственным здоровьем, покупаю для нее продукты, одежду и книги, подбираю музыку, вожу в кино, готовлю еду, помогаю ей мыться…

— А она и на это неспособна?

— Она считает грязь неким забавным явлением и не понимает, зачем ее нужно смывать.

— Вы мужественная девушка, — сказал я, пытаясь представить себе эту гигиеническую процедуру.

— О, я многим обязана Альеноре. Я ведь живу на ее деньги.

— Если учесть все, что вы для нее делаете, это более чем справедливо.

— Не будь ее, мне пришлось бы заниматься какой-нибудь рутинной утомительной работой. Благодаря Альеноре мое существование обрело смысл, и я благодарна ей за это.

Меня привело в ужас то, что она поведала. Сам я, хоть убей, не смог бы переносить такую жизнь. А она — она была ей рада!

Я подумал: уж не святая ли она? Святые женщины вызывают во мне нечто вроде эротического возбуждения именно оттого, что раздражают. Не такое чувство я хотел бы питать к этой молодой женщине.

— Как же вас зовут? — спросил я, чтобы покончить с темой великодушия.

Она улыбнулась так, словно готовилась выложить на стол козырную карту:

— Астролябия.

Если бы я в этот момент что-нибудь ел, то наверняка поперхнулся бы.

— Но… такого женского имени нет, есть лишь мужское — Астролябий! — воскликнул я.

— О, наконец-то я встретила эрудированного человека!

— Так звали сына Элоизы и Абеляра! [13]