— Позволь спросить, — изумленный ходом его мысли, осведомился я. — Это что за новый вид софистики?

— Я собираю сведения о повреждениях, наносимых всевозможными видами оружия, и об их лечении. Изучал этот вопрос, работая в гладиаторских школах Рима, Капуи, Сицилии и Цизальпинской Галлии. За несколько лет это позволило мне обрести больше знаний, чем могли бы дать долгие годы службы в легионах.

— Весьма благоразумно, — согласился Цезарь. — На арене используется множество видов иноземного оружия. Поэтому ни к чему тратить время и силы, чтобы знакомиться с их отметинами на полях сражений.

Беседа была прервана появлением Статилия, который вернулся с несколькими свитками и восковыми табличками в руках.

— Здесь все, что тебе нужно.

Он принялся раскрывать таблички и разворачивать свитки. Один из документов являл собой купчую, из которой следовало, что Статилий приобрел здорового галльского раба примерно двадцати пяти лет от роду, с полным набором зубов. Имя невольника было труднопроизносимо, поэтому ему дали новое — Синистр. Другой свиток содержал сведения, касающиеся его обучения в школе и выступлений в амфитеатре. У раба не обнаружилось особых способностей к владению мечом и копьем, потому он был зарегистрирован во фракийской школе как боец на кинжалах. Послужной список Синистра не представлял собой ничего примечательного, если не считать того, что в результате двух одержанных им побед, двух наказаний за использование запрещенных приемов и трех поражений, после которых его пощадили, оценив проявленное в схватке мужество, ему удалось сохранить себе жизнь. За это время он был многократно ранен.

В одной из табличек обнаружилась запись о покупке раба управляющим некоего господина, значащегося под именем Г. Агера. Далее следовало множество официальных сведений, связанных с передачей права собственности. Я вспомнил, что в тот год из-за начавшегося восстания продажа рабов, особенно мужчин, способных по своему возрасту нести воинскую службу, была строго запрещена. Пока я изучал эти документы, Цезарь продолжал разговаривать со Статилием. Гай сказал, что в будущем, заняв должность эдила, он будет бороться за то, чтобы внести в правила боя «некоторые изменения». Пять лет спустя мне довелось стать очевидцем этих нововведений, ставших самой большой сенсацией за всю историю Игр.

— Так вот, оказывается, когда он получил свое вольное имя! — воскликнул я. — С твоего позволения, Луций, эти документы до окончания расследования останутся у меня. Это обыкновенная формальность. Через несколько дней я пришлю их тебе с кем-нибудь из своих клиентов.

— Да, конечно, можешь полностью ими располагать, — ответил Статилий. — Теперь, когда я не могу откупить его назад, мне в любом случае пришлось бы уничтожить все эти записи, за исключением документа о продаже.

Попрощавшись со Статилием и греком, мы направились обратно в сторону Форума, чтобы приступить к своей деятельности. Я должен был просмотреть отчеты в месте выдачи зернового пособия, а Гай Юлий — вернуться к своим политическим делам. Однако не успели мы сделать и нескольких шагов, как я понял, что этот пункт моих служебных обязанностей ныне выполнить мне не удастся. Взобравшись на пьедестал ростральной колонны, посланник Сената исследовал внимательным взглядом текущий мимо него людской поток. И верно, обладал поистине орлиной зоркостью, ибо, едва обнаружив мое приближение к Форуму со стороны Капитолийской дороги, тотчас спрыгнул вниз и направился ко мне.

— Ты Деций Цецилий Метелл из Комиссии двадцати шести? — спросил он.

— Да, — без особой радости отозвался я, поскольку встреча с таким вестником не сулила ничего хорошего.

— Именем Сената и граждан Рима тебя вызывают на экстренное совещание Комиссии троих в курии.

— Взялся служить Сенату и народу — забудь об отдыхе и покое, — резонно заметил при этом Гай Юлий.

Простившись с ним, я поспешил вслед за посланником в курию. При таком сопровождении со мной не осмелился заговорить ни один из встретившихся мне по дороге знакомцев.

Перед зданием курии я всегда испытывал некий благоговейный трепет. В этих древних кирпичных стенах происходили дебаты и плелись интриги, принесшие нам победы над греками, карфагенцами, нумидийцами и прочими многочисленными врагами. В этом святилище рождались решения и приказы, которые превратили Рим из крошечной деревушки у Тибра в огромную мировую державу, поглотившую своим могуществом государства внутреннего моря. Разумеется, я не стану отрицать того обстоятельства, что в Сенате процветали всяческие злоупотребления власти, которые едва не довели Рим до разрушения. Причем таковых было не меньше, чем мудрых и благородных законов, которыми этот орган власти облагодетельствовал наше государство. Так или иначе, но старая система управления мне пришлась гораздо больше по душе, чем нынешняя, и я смею надеяться, что со временем она еще возьмет верх.

Большая палата Сената была почти пуста, и каждый звук прокатывался по ней громким эхом. Лишь в первом ряду скамей сидели двое моих коллег по Комиссии троих, а также служащий в Сенате в роли секретаря вольноотпущенник Юний. Как обычно, возле него громоздилась гора восковых дощечек, а из-за уха торчал кончик бронзового стиля.

— Куда это ты запропастился? — воскликнул Рутилий, отвечавший за район правого берега Тибра, человек осторожный и строго чтивший общепринятые правила. — Мы уже ждем тебя битых два часа.

— Я был в храме Юпитера. Приносил жертву громовержцу. После этого изучал обстоятельства, связанные с совершенным в моем районе убийством. Откуда мне было знать об этом экстренном совещании? Что, собственно говоря, такого произошло, ради чего я так срочно понадобился?

— Что за убийство ты расследуешь, коллега? — не обращая внимания на мой вопрос, поинтересовался Опимий, ответственный за Авентинский, Палатинский и Целийский районы. То был человек надменного нрава и непомерного тщеславия, однако обретший скверный конец спустя несколько лет.