На следующий день я сел писать письмо. С того дня, как мне повстречался паланкин с весталкой, меня не переставали одолевать тревожные мысли. Поначалу я проиграл в уме возможные варианты развития событий, но потом их отбросил: уж слишком кощунственными казались они мне, не говоря уже о том, что совершенно не вписывались в рамки закона. Однако со временем я был вынужден снова к ним вернуться, ибо уже не сомневался, что под удар поставлено благо Республики. Кроме того, моей жизни грозила смертельная опасность, а такие обстоятельства придают отношениям человека с богами совершенно иной оборот.

«Досточтимая тетушка, — начал свое послание я. — Тебя приветствует безвестный племянник Деций Цецилий Метелл. Буду тебе весьма признателен, если ты позволишь нанести тебе визит при первом удобном случае. Мое намерение повидать тебя продиктовано двумя причинами. Во-первых, я слишком долго пренебрегал своими семейными обязанностями по отношению к тебе. Во-вторых, ныне мне поручено вести дело государственной важности, в котором, смею надеяться, ты не откажешь мне помочь. Если не сочтешь мою просьбу за дерзость, пожалуйста, отправь ответ с моим посыльным».

Я свернул папирус в рулон и, скрепив его восковой печатью, сверху надписал: «Почтенной госпоже Цецилии Метелле. Передать лично в руки».

После этого отдал свиток мальчику-рабу, которого нанял у одного из своих соседей, и велел ему доставить послание в Дом весталок и подождать ответа. Юнец понесся во всю прыть исполнять приказание, очевидно размышляя над тем, какого рода его ждет вознаграждение. Когда приходится прибегать к услугам чужих невольников, обыкновенно таковое бывает достаточно щедрым.

Капитан ночного дозора доложил о четырех трупах, найденных утром на улицах города. Однако я решил с ними повременить. Во-первых, потому, что по всем признакам они были жертвами уличной драки. А во-вторых, я имел полное право сослаться на убийство Павла, расследование которого, учитывая сложившиеся обстоятельства, не терпело промедления. Кроме того, смерть четырех разбойников, скорей всего, не достигла бы Сената даже в качестве слухов. Единственное, что от меня требовалось, это вычеркнуть их имена из списка получателей зернового пособия, если они были вольными гражданами. Вряд ли в ближайшие три дня мог кто-нибудь объявиться, чтобы опознать их личность. Поэтому, скорей всего, оборванцев похоронят в братской могиле, и больше о них не вспомнит ни одна живая душа.

Насилу завершив утренние обязанности, я поспешил в школу Статилия, чтобы повидаться с Асклепиодом.

— Ты? — удивился он, очевидно не ожидая так скоро увидеть меня снова. — Что же случилось на этот раз? Неужели еще одно экзотическое убийство?

— Нет. Хотя оно едва не случилось. Во всяком случае, пострадавший есть. Он тут прогуливался неподалеку. И вот явился к тебе за врачебной помощью. Твои рабы умеют держать язык за зубами?

— Входи.

Очевидно, мои слова произвели на него впечатление, потому что он тотчас посторонился, пропуская меня в ту самую комнату, в которой два дня назад едва не задушил меня.

— Ты самый интересный человек из всех, кого мне довелось встретить после приезда в Рим, — сказал он.

Я сел на маленькую табуретку и, задрав тунику вверх, обнажил спину. Врачеватель снял с меня жалкое подобие повязки, которой я пытался перевязать рану, и кликнул кого-то из своих рабов. В комнату вошел мужчина, Асклепиод дал ему какие-то указания на не известном мне языке, после чего принялся исследовать мою рану.

— Мне приходилось жить среди нецивилизованных народов. Однако я ни разу не видел, чтобы на общественного деятеля так часто нападали.

— Между прочим, одним из моих обидчиков был ты, — напомнил ему я, сморщившись от боли в боку.

— Я действовал исключительно в образовательных целях. А вот тот, кто оставил это, — он ткнул пальцем в рану, чем исторг из меня очередной стон, — наверняка покушался на твою жизнь. Рана была нанесена широким и коротким двусторонним мечом. Таким, какой используют гладиаторы на арене. Или довольно крупных размеров прямым кинжалом, слегка изогнутым на конце. Обрати внимание на легкую насечку в начале раны. В этом месте клинок впервые коснулся плоти прежде, чем совершить разрез.

— Я знаю, что это было за оружие, — с некоторым нетерпением произнес я. — Я видел его собственными глазами. Равно как видел того головореза, который нанес мне этот удар. Это был гладиаторский меч.

— Так я и думал! — с ликованием воскликнул Асклепиод.

— Весьма восхищен тем, что твое мнение вновь подтвердилось. Итак, не мог бы ты что-нибудь сделать с этой раной? Поутру она показалась мне более серьезной, чем ночью. Очевидно, из-за того, что тогда я был усталым, а освещение тусклое.