— Для этого потребуется обратиться за разрешением к Великому понтифику.

— Полагаю, что он даст разрешение, когда поймет, что существует реальная угроза государству.

Высший жреческий сан тогда принадлежал Квинту Муцию Сцеволе, который одновременно занимал должность юрисконсульта. Он обучал конституционным законам Цицерона. Мои слова отнюдь не имели под собой прочного основания и во многом преувеличивали имеющиеся в моем распоряжении возможности. Но поскольку мое расследование зашло в тупик, мне ничего не оставалось делать, как пытаться ускорить события, дабы хоть как-то повлиять на их развитие.

— Деций, — тихо сказал он, — я бы на твоем месте поостерегся в вечерние часы выходить на улицу. Похоже, ты себя совсем не бережешь. В городе тебе оставаться небезопасно. Если ты проявишь осмотрительность, возможно, тебе посчастливится выжить и отделаться ссылкой. Я говорю тебе как друг.

— А я говорю тебе как официальное лицо Рима, — покачав головой, ответил я, — что не сойду с начатого пути до тех пор, пока убийцы не будут преданы правосудию.

С этими словами я повернулся и пошел прочь, провожаемый множеством любопытных взоров. Был ли Цезарь моим другом? Даже сейчас я не могу ответить на этот вопрос. В период восхождения к власти он был другом всех и каждого. В этом заключалось его политическое искусство. Однако при этом он оставался человеком неоднозначным, и я не могу с уверенностью сказать, что он совершенно не искал дружеских отношений с другими людьми. В особенности с теми, кто обладал такими качествами, как честность и неподкупность, начисто отсутствовавшими у него самого. Могу утверждать лишь то, что в последующие годы, когда он взошел на вершину власти и мы с ним стали врагами, он неоднократно меня щадил.

Когда я появился на Форуме, то почти сразу заметил, что многие люди, в основном сенаторы, меня избегают и пытаются затеряться в толпе, едва завидев, что я направляюсь в их сторону. Я слышал, как за спиной у меня шепчутся. И хотя меня не забрасывали всякой гадостью, атмосфера для этого была подходящей. Самое удивительное состояло в том, что на каждые полсотни собравшихся здесь людей вряд ли нашелся бы хоть один человек, который знал истинную причину моей внезапной отверженности.

Думаю, что за годы диктатуры, проскрипций и гражданской войны римские граждане приобрели такое состояние ума и духа, которое безошибочно позволяло им определить человека, лишившегося благосклонности сильных мира сего. От него они шарахались прочь, словно собаки от своего покалеченного сородича. Это как нельзя лучше говорило мне о том, насколько глубоко проросли в римлянах корни восточного рабства. Не помню, чтобы у меня когда-нибудь было настроение хуже, чем во время моего возвращения домой с Форума в тот день, который мне показался вечностью.

Когда я прибыл домой, уже сгустились сумерки. Однако на меня не было совершено никакого нападения, что уже само по себе было удивительно. Дверь мне, как всегда, отворил Катон и одарил меня неодобрительным взглядом, который в последние несколько дней практически не сходил с его лица.

— Хозяин, тебя дожидается какой-то человек. Он прибыл час назад. И сказал, что никуда не уйдет до тех пор, пока ты не вернешься домой.

Хрустя поджаренными орешками с горошком, в атрии вольготно расположился не кто иной, как Тит Милон. Когда я вошел, он засиял дружелюбной улыбкой.

— Ты еще живой? — воскликнул он. — На улицах города говорят, что всякий, кто стоит на твоей стороне, может считать себя врагом Клавдия и его шайки.

— А в высших эшелонах власти говорят, что каждый, кто со мной поддерживает отношения, рискует навлечь на себя недовольство консулов.

— Таковы опасности, сопутствующие власти, — произнес он. — У меня кое-что для тебя есть.

Он протянул мне свиток.

— Давай пройдем в кабинет. Катон, принеси лампы.

Когда Катон зажег светильник, я развернул и начал читать пергамент. Это оказалась вольная грамота, предоставленная Синистру, рабу некоего Агера. Судя по дате, она была выдана несколько дней спустя после приобретения этого невольника в школе Статилия Тавра. Процедура освобождения от рабства происходила при свидетельстве претора Квинта Гортензия Гортала.

— Как тебе удалось это раздобыть? — осведомился я.

Несмотря на отчаяние, меня охватило сильное волнение.

— Всего лишь за небольшую взятку мальчишке-рабу, служащему в архиве.

— В архиве Байи?

— Нет, в большом архиве Рима.

Он вновь широко улыбнулся. Должно быть, ему было приятно ощущать себя человеком, который знает ответы на все мои вопросы.

— Мы уже пришли к заключению, что жить мне, скорей всего, осталось недолго. Поэтому я был бы не прочь узнать конец этой истории прежде, чем отправиться к праотцам. Если Синистра купили для фермы, расположенной в окрестностях Байи, почему тогда вольная хранилась здесь, в Риме?

Милон сел, упершись ногами в мой письменный стол.

— Это очень запутанная история. Поэтому на нее ушла уйма времени. Люди Макрона в Байе нашли это поместье и стали искать управляющего Гостилия Агера. У него был должок перед одним из тамошних приятелей Макрона. Кажется, из-за ставок на последних скачках. Поэтому найти его не составило особого труда.

— И в чем же суть того, что тебе удалось разузнать? — осведомился я.

— Во-первых, ферма принадлежит семье Клавдия Пульхра. И в настоящее время составляет часть приданного его сестры Клавдии. Однако до ее замужества по закону ферма находится на попечении братца.

Я почувствовал, как меня прошиб холодный пот.

— И при каких обстоятельствах этот человек приобрел Синистра?

— Все вышло очень просто. Он приехал в Рим. Привез своему хозяину ежегодный отчет. Тот послал его в школу Статилия, чтобы купить там эту галльскую скотину. Агер говорит, будто очень боялся, что ему придется везти раба в Байю и искать для него работу. Но вместо этого его попросили задержаться на несколько дней в Риме. Однажды утром он отвел Синистра к претору, чтобы оформить вольную грамоту, и в тот же день отправился домой. Это было тогда, когда восстание рабов достигло полного размаха. Мало того что в то время вообще трудно было освободить раба, а гладиатора и подавно. Во всяком случае, законом выдавать ему вольную строго запрещалось. Чтобы сменить владельца Синистра, требовалось специальное разрешение претора. А чтобы его освободить, необходимо было отступить от закона. Это мог сделать претор лишь в исключительных случаях. Теперь, когда нам стало это известно, остальное додумать нетрудно. Поскольку вручение вольной грамоты Синистру происходило в Риме, отчет об этом хранился в архиве. Макрону не нужно было долго ломать голову, чтобы вычислить, кем был тот хитроумный претор, так ловко обтяпавший это дельце. Меня послали в архив, чтобы просмотреть записи об освобождении рабов за тот год, когда претором был Гортал. Поскольку таковых оказалось мало, через час я раздобыл все, что мне было нужно. Словом, чтобы заполучить из архива этот свиток, мне пришлось заплатить четыре сестерция.