— Вопрос не ко мне. Я ему не нянька. — Уэксфорд свирепо посмотрел на доктора и нарисованную им поджелудочную железу человека. — Я мог бы поинтересоваться тем, что ты сам там делал, если на то пошло.

— У меня там пациент. У докторов всегда найдется объяснение.

— Также как у полицейских, — резко ответил Уэксфорд.

— Сомневаюсь, чтобы Майк оказывал помощь человеку, которого разбил паралич. Это самый тяжелый случай, который мне встретился с тех пор, как меня вызывали к одному бедному старику, которому стало плохо на платформе вокзала в Стоуэртоне в прошлом феврале. Я тебе не рассказывал об этом? Старик провел здесь праздник, поехал на вокзал и тут выяснил, что забыл один из своих чемоданов в отеле, в котором останавливался. Вернулся за ним, перенервничал, и потом…

Уэксфорд сердито прорычал:

— Ну и что? Мне-то зачем это знать? Я считал, что ты должен лечить своих пациентов, соблюдая конфиденциальность. Меня самого разобьет паралич, если ты будешь продолжать в том же духе.

— Вероятность этого, — мягко сказал Крокер, — и подвигла меня на этот рассказ. — Он показал мизинцем на панкреатический островок на своем рисунке. — Тебе нужен новый рецепт на твое лекарство?

— Нет, у меня еще полно этих проклятых таблеток.

— А вот этого не должно быть, — сказал Крокер, ткнув в него мокрым пальцем. — Ты должен принимать их регулярно.

— Уходи. Сгинь. Тебе что, нечего больше делать, кроме как уродовать мои окна своими отвратительными анатомическими исследованиями?

— Уже ухожу. — Доктор танцующей походкой подошел к выходу и, помедлив в дверях, зачем-то подмигнул Уэксфорду.

— Дурак, — проговорил Уэксфорд в пустой комнате. Но визит Крокера оставил у него тягостное ощущение. Чтобы избавиться от этого, он принялся читать сообщения, которые прислала ему лондонская муниципальная полиция о друзьях Джеммы Лоуренс.

В основном это оказались люди из театральных или околотеатральных кругов, но ни одного из них он не знал. Его собственная младшая дочь только что закончила театральную школу, и от нее Уэксфорду стало известно о многих актерах и актрисах, чьи имена не были слишком популярны. Ни одной из этих фамилии он не встретил в присланном списке и понял, чем все эти люди занимались, только потому, что почти возле каждого имени стояла надпись «актер», или «помощник режиссера», или «модель».

Это была странствующая публика, — по собственной профессиональной терминологии Уэксфорда, — без постоянного места проживания. Полдюжины из них привлекались за храпение наркотиков или за то, что в их домах курили марихуану. Еще двое или трое подвергались штрафам за действия, которые могли привести к нарушению общественного порядка. Должно быть, устраивали какую-нибудь демонстрацию или публично сбрасывали с себя одежду в Альберт-Холл, предположил он. Никто из них не давал приюта Джону Лоуренсу, ни один, ни в прошлом, ни в настоящем, не проявлял склонности к насилию или извращениям. Он сделал вывод, читая между строк, что все они скорее стремились как можно дольше не обзаводиться детьми, чем мечтали о них.

Только две фамилии в списке говорили ему о чем-то. Это — балерина Леони Уэст, чье имя когда-то не сходило с уст, и телевизионный актер, чья физиономия так часто мелькала на экране телевизора Уэксфорда, что его уже почти тошнило от пего. Звали его Грегори Дево, и был он другом родителей Джеммы Лоуренс. Он вызывал особенно пристальный интерес, потому что пять лет назад пытался тайно увезти из страны и от своей живущей отдельно жены их шестилетнего сына. В сообщении говорилось, что за Грегори Дево будет установлено наблюдение.

По словам швейцара того дома на Кенсингтон, где у Леони Уэст была квартира, балерина с августа находилась на юге Франции.

И больше ничего. Никаких свидетельств того, что кто-то из них проявлял больше, чем просто дружеский интерес, к миссис Лоуренс или ее сыну; и ни единого намека на малейшую связь между хотя бы одним из них и Айвором Суоном.

В десять вошел Мартин с женщиной-полицейским Полли Дэвис, которую Уэксфорд узнал, несмотря на рыжий парик, который был на ней.

— Вы выглядите ужасно, — сказал он. — Где, черт возьми, вы это раздобыли? На дешевой распродаже?

— В «Вулворте», сэр, — сказал, оскорбившись, Мартин. — Вы всегда говорите нам, чтобы мы не слишком тратились.

— Без сомнения, это смотрелось бы лучше, если бы у Полли не были черные глаза и не такой… валлийский цвет лица. Ну ладно. Вам все равно придется накинуть что-то на голову. Идет дождь.

Сержант Мартин никогда не питал старушечьего интереса к погоде и ее капризам. Стерев сначала со стекла диаграмму доктора, он открыл окно и высунул наружу ладонь.

— Я думаю, дождь прекратится, сэр. Уже светлеет.

— Хорошо бы, — сказал Уэксфорд. — Постарайтесь не показывать своей тревоги. Я решил пойти с вами. Меня уже тошнит от того, что приходится сидеть здесь и ждать.

Они шли гуськом по коридору, когда их остановил Берден, открывший дверь своего кабинета. Уэксфорд оглядел его суровым взглядом с головы до ног.

Берден улыбнулся.

— В чем дело? Твои облигации поднялись в цепе? Я рад, — язвительно сказал Уэксфорд, — что хоть кто-то способен увидеть луч света в этом потопе, в этом… городе террора. Ну, что ты хотел сказать?