Я бы с удовольствием оставил этих двух парней наедине в запертой комнате часов на двенадцать. Уверен, их беседа стала бы диспутом века. Или никакого диспута не было бы?

Как-никак мистер Сибен в момент своего последнего выхода на авансцену ясно дал понять, что у него существуют известные сомнения относительно теории оптической иллюзии. Как это он сказал? «Никакая это была не иллюзия, черт бы ее побрал!» — вот как. Что же это тогда было?

Потом в моем сознании проступил жутковатый образ собранного по кускам самолета-призрака. Я снова мысленно совершил путешествие по его закопченному салону, осмотрел искореженные взрывом кресла, заглянул в застеленные запачканными коврами проходы, помня известное утверждение судмедэкспертов о том, что и «мертвые могут говорить».

Это действительно так. Более того, при правильном подходе к делу мертвецы даже могут выступать свидетелями на суде.

Но «боинг» уже выложил почти все свои тайны. Как и выловленные из воды мертвые тела. Живые свидетели катастрофы тоже дали показания. Сказала свое веское слово и экспертиза. Проблема заключалась в том, что все эти данные в большей или меньшей степени расходились друг с другом.

Но далеко не все из живых сказали правду. А те, кто считал, что сказал правду, могли ошибаться. Даже те, кто лгал, тоже, возможно, не имели представления о том, что истинно, а что — нет.

Сегодня этому делу исполнилось ровно пять лет. Иначе говоря, это было старое, сданное в архив дело. Я вспомнил, что оно не лучшим образом отразилось на профессиональной карьере и репутации многих людей. И подумал, что мне не хотелось бы вносить в этот печальный список свое имя или имя моей жены.

Я посмотрел на спящую Кейт. Мы были женаты уже год, но почти не касались в своих разговорах этого дела. Хотя сейчас мне вдруг вспомнилось, что Кейт в июле прошлого года ездила на мемориальную службу — без меня. Я невольно задался вопросом, почему она дожидалась пятилетней годовщины катастрофы, чтобы вовлечь меня в это дело. Возможно, я проходил своего рода испытательный срок, а может, открылись какие-то новые обстоятельства. Как бы то ни было, сегодня Кейт позволила мне заглянуть в щелочку между портьерами, за которыми скрывалось некое сообщество зациклившихся на этом деле людей.

Тут мне в голову пришла еще одна любопытная мысль, касавшаяся моей любимой. Ее никак нельзя было причислить к людям, которые хотели бы или пытались противостоять системе. Она сама была системой — ее частью, ее винтиком.

Что же касается вашего покорного слуги, то я, напротив, сделал карьеру именно благодаря тому, что всегда норовил проехать по той улице, где движение было запрещено. Теперь же мы с Кейт вроде как поменялись ролями, а такие перемены обычно ничего хорошего не обещают.

Между тем это дело таило в себе потенциальную угрозу для всякого, кому вздумалось бы поосновательней в нем покопаться, — и этого нельзя было не почувствовать. От одного только перечисления версий катастрофы — от всех этих плазменных «лучей смерти», выбросов метана, кинетических ракет, электромагнитных пульсаций, взрывов летучей смеси и прочих прелестей на душе становилось как-то зябко.

Ради собственного блага и блага моей жены мне следовало забыть обо всем, что я увидел и услышал сегодня вечером. Именно это подсказывало мне мое чутье.

Я взглянул на Кейт. Она просыпалась, возвращаясь из края грез, где только что побывала. И я догадывался, кого она видела во сне. Уж конечно, не чиновников из нашего ведомства. И даже не меня.

Во сне перед ней предстали двести тридцать человек, которые погибли при катастрофе рейса 800 компании «Транс уорлд эйрлайнз». А также их родные и близкие, оставившие в креслах самолета розы, зажигавшие на берегу свечи и бросавшие в прибой цветы. Она, я уверен, видела даже тех, кого не было на мемориальной службе, кто в этот вечер плакал, сидя у себя дома.

У меня появилось ощущение, что мне это дело переспать не удастся.

Вот мы и дома. Как уже было сказано, я живу в высотке на 72-й Восточной улице между Второй и Третьей авеню. Мои апартаменты находятся на тридцать четвертом этаже, и с балкона, где я сейчас, в два часа ночи, стою со стаканом виски в руке, хорошо просматривается вся южная часть Манхэттена.

Между небоскребами его центральной части можно различить квартал Бауэри, кусок нижней части Ист-сайда и Генри-стрит, на которой я вырос.

За Чайнатауном проступают силуэты зданий суда, тюрьмы и полицейского участка, где я когда-то служил. Неподалеку располагается высокое федеральное учреждение, где я работаю в настоящее время.

Если разобраться, большая часть моей жизни прошла в нижней части Ист-сайда. Там Джон Кори ребенком играл на улице в разные мальчишеские игры, потом в качестве свежеиспеченного копа патрулировал район Бауэри, работал в отделе по расследованию убийств и, наконец, стал агентом по контракту Особого антитеррористического соединения.