— Дерево не бегает, а стоит, — сказал уверенно.

— Какое дерево?

— Елка…. Или ясень. Ясень стоит и не убегает.

— Попробуй снова, — устало велел учитель.

Плюшка напрягся:

— Это из-за того, что я запаха не чую…

Он чихнул, чтобы все видели, как он простужен, и снова отхлебнул из стакана. Сморщил лицо, как от кислого:

— Ясень… находится неподалеку.

— Будто нет у тебя ни чутья, ни вкуса, — учитель мрачнел на глазах. — Сказано: «Ясень — не заяц, от топора не убежит!». Что ты мне плетешь, я-то на тебя надеялся!

— Это из-за того, что я…

— Тихо! Постой пока… Вы двое, выбирайте!

Двенадцатилетние близнецы Окра и Бык одно время ходили в любимцах учителя — языки у них были на диво чувствительные. Правда, в последние месяцы мастер охладел к ним, потому что мальчишки увиливали от скучной и трудной учебы, как могли. Сейчас, нарушая правила, учитель налил им в два стакана из одной бутыли. Жидкость была прозрачной.

— Собака, — первым сказал Окра.

— Собака, — эхом откликнулся Бык.

— Что — собака? — у мастера раздувались ноздри.

— Не зови собаку, покусает, — без тени сомнения выпалил Окра.

— Не зови чужую собаку, — подоспел Бык. — Покусает до крови!

— Врать вы мастера, — учитель оглядел обоих с презрением. — В послании сказано: «Не называй собаку овцой, а свинью — коровой». Идите домой оба, видеть вас не могу… Ты! — он обернулся к Шмелю так резко, что тот подпрыгнул. — Будешь пробовать, еще позорить меня? Или домой вернешься?

Толпа вокруг шумела все определеннее:

— Дети в чем виноваты?

— Что же ты за учитель такой!

— Боишься, что ученик тебя за пояс заткнет? Потому и не учишь?

— Цену себе набиваешь? Некрасиво!

Многие, поднимая свой голос, нарочно оборачивались к креслу, где бесстрастно восседал Глаза-и-Уши: погляди, мол, донеси до князя, что за безобразие творит здесь мастер-языковед.

Шум, в котором все яснее проступала злость, здорово мешал Шмелю, когда он принял в дрожащие руки стакан с кроваво-красной жидкостью.

Первое — запах. Пусть заполнит тебя изнутри. Ты все равно ничего не поймешь, зато настроишься на нужный лад… Никогда не говори, на что похож запах. Не сравнивай ни с едой, ни с цветком, ни с глиной, ни с выгребной ямой. Отпусти свой разум. Просто почувствуй.

Зачесались ноздри. Запах был такой тонкий, что Шмель перестал его ощущать уже через несколько секунд.

Теперь вкус. Четыре направления смысла: соленый как воля, сладкий как степень, кислый как движение, горький как время.

И такты послевкусия, потому что настоящий вкус всегда разворачивается, всегда течет.

Здесь четыре связанных понятия, всего четыре. Дом. Помощь. Что еще? Дом…

Он вдруг вспомнил отцовский трактир. Порог в четыре высоких ступени. Две трубы двух печей — Ящерки и Царицы. В тех краях, откуда родом мать, печам всегда дают имена. На перевале печи топятся почти круглый год, и запасать топливо надо от весны до весны…

Нет, печи ни при чем. И дым тоже. Стены… Дом… Отец стоит посреди двора, уперши руки в бока…

— Стены дома… — начал он неожиданно тонким голосом.

Учитель поднял брови.

— Стены дома… укрепляют… хозяина.

— Стены дома поддерживают хозяина, — с некоторым удивлением сказал учитель. — Ну что же, близко. Постой пока. Рот прополощи чистой водой… Хвощ, теперь ты!

Стократ отдыхал на бревне, приспособленном под скамейку, и глядел издали на странный экзамен. Дочь хозяина местной таверны сидела с ним плечом к плечу — ближе, чем позволяли приличия.

— Учеников испытывает прилюдно. Так положено. В прошлый раз, два года назад, всех разогнал, никого не стал учить дальше.

— А почему? — Стократ потянулся. Большая бабочка села на голенище его сапога и повела крыльями цвета листвы.

— Бездарные, мол, — дочь хозяина пожала плечами. — По-моему, правильно люди говорят: хочет один остаться со своим искусством. Цену набивает.

На помосте парнишка с нечесаными светлыми волосами отхлебнул из кувшина и теперь хмурился, катая во рту жидкость, мычал и выкатывал глаза, будто пытаясь что-то вспомнить.