– Не поэтому, – сказала Мила.

– А почему?

– Не твое дело.

Людоед кивнул.

– Ладно. Не хочешь – не говори. Но поверь мне, с Борисом нет будущего. Он тебе надоест. Любовь пройдет, останется быт, совместная жизнь, партнерские отношения... А из этого мальчика партнер никакой. Он слишком медленный, нерешительный, вперед не смотрит, осторожничает... Надо грызть, зубы вонзать – а он думает, буксует... Ты будешь ненавидеть его. А потом – сама сожрешь. Все женщины жрут своих мужей. Особенно если мужья не против. Лучшее, что ты можешь сделать, – это посадить меня за свой стол. Я буду со своей стороны откусывать, а ты – со своей, поняла, нет? Вдвоем интереснее. Ты крутая, ты мне нравишься. Никаких комплексов, смелая, умная, всё на лету схватываешь... А? Что скажешь? Устроим трапезу на двоих?

– Не знаю, – пробормотала Мила. – Я подумаю.

– Думай.

Она помолчала. Откуда-то сверху донеслись хриплые вопли: пьяная семейная свара, женщина визжала, мужчина ревел.

– Соседи, – хмыкнул Кирилл. – Тоже людоедская семейка. Можно часы сверять: в половине пятого с работы приходят, в пять накатывают по первому стакану, в половине шестого концерт начинается...

Мила смотрела, как он шевелит короткими пальцами, словно крутит невидимую рукоять. Словно пытается настроить некий расстроенный механизм.

– Отпусти нас, – попросила она.

– Что?

– Отпусти нас. Бориса, меня.

– Не могу.

– Всё ты можешь.

– Не всё, – с сожалением сказал людоед и сжал пальцы, отчаявшись, видимо, настроить расстроенное. – Не всё. Не могу я. Конец пришел твоему Борису. Хочешь, скажи ему это прямо сегодня. Накажу я его. За глупость. Он думал, что жить умеет. Он меня из песочницы своей учил и по плечу похлопывал. Было такое, однажды. Очень он меня разозлил, поняла, нет? Так разозлил, что я никому такое не расскажу никогда, всё равно не поверит никто. Даже ты.

– Я поверю. Расскажи.

– Придешь еще раз – расскажу.

Мила кивнула:

– Приду.

Он сидел, молчал, слушал – и удивлялся. Сначала смотрел, потом перестал просто смотреть, а начал изучать. И слушать тоже перестал, а начал вслушиваться, внимательно, словно бы в замысловатую музыкальную пьесу. Таких, как Борис – взрослых мальчиков, – много видел он вокруг себя, но всерьез не воспринимал. Мальчики – они и есть мальчики. Чистенькие, веселые, все прекрасно одетые, почти все – рослые, крепкие. Все-таки на рубеже восьмидесятых и девяностых, когда вся страна стонала от безденежья, очень многие отцы и матери умели находить и мясо, и рыбу, и фрукты – дети получали полноценное питание, и косточки их росли без удержу.

Но этот был не просто мальчик, а тот самый мальчик. Пацанчик Бориска. И его квадратные плечи и бычья шея не удивляли. Папа-академик не бедствовал даже в самые дикие перестроечные годы. Кормил ушастого-голенастого отпрыска полным набором жиров и углеводов. Был тоненький, стал плотненький.

И мама, замеченная, вместе с сыном, в кофейне на Большой Полянке, тоже была не такая тоненькая, как в далеком восемьдесят восьмом году, уже раздавшаяся в талии, и плечи рыхловаты, и грудь висит – зато несравнимо более холеная.

Красивый и мускулистый сын ее пить не умел; уже на третьей рюмке нарушил естественную субординацию, стал фамильярен и громогласен. Разложил перед собой зажигалку, телефон, ключи с брелоком, пачку сигарет; этикетка на пачке наполовину заклеена черно-белым предупреждением: “Il fumo uccide”, то есть сигареты были непростые, а из Европы, и всё остальное тоже не простое, а со смыслом. В процессе хмельной беседы юный предприниматель непрерывно манипулировал предметами, брал, двигал, прикуривал, щелкал, позвякивал и вертел в пальцах, чтобы каждому было понятно, что в этом непростом кабаке он тоже не самый простой парень.

А Кирилл – наоборот, сделался сентиментален. Ему хотелось спросить: «А помнишь, я тебя вот этим пальцем в ребра тыкал, а ты смеялся?» Или: «А помнишь, мама твоя нашла у тебя в кармане патрон от макарова, который я тебе подарил?»

Еще больше хотелось, чтобы собеседник кивнул и ответил: «Да, помню. Я тогда тебя не выдал; сказал, что на улице нашел. И мама выбросила патрон в помойное ведро...»

Но юный атлет не был настроен вспоминать прошлое. В принципе, Кирилл его понимал. Лебеди не желают возвращаться во времена гадких утят. Лебеди хотят махать крыльями.

И мальчик стал махать.

– Подъем бешеный! – вещал он, ухмыляясь счастливо и значительно. – Люди хватают всё шикарное! Всё равно какое – лишь бы шикарнее, чем у соседа. Всё... ну, как бы... как в сказке, понимаешь? Про деньги, про цену – вообще вопрос не стоит. Работаю по принципу “show me”. Приезжает дядя на «бентли», заходит в рум, оглядывается – и ты понимаешь: сейчас он скажет “show me!” – и в этот момент ты должен ответить! Если не ответишь – дядя уедет и больше никогда не вернется. Но от меня, – юный бизнесмен тыкал себя большим пальцем в солнечное сплетение, – никто не уезжал. Я любого удивить могу. Ручка коробки передач из чистого золота в виде головы Мефистофеля – как тебе? А ведь у меня, если разобраться... ну, как бы мелкая лавочка! Занимаюсь главным образом интерьером салона. Кресла, потолки, фурнитура, кнопочки всякие – на большее не замахиваюсь... Максимум могу колеса дорогие сделать, несерийные, аэрографию исполнить или решетку радиатора придумать... А люди покрупнее, кто моторы заряжает или ходовую часть, – они вообще миллионы загребают!