– Чаки, проснись! – воззвал Мик, заметив, что Барнет свернулся калачиком и намерен дрыхнуть прямо на камнях. – И так все прозевал!

– Ну маааам, – возразил Чарли отвлеченно, – я уже большой. Я сам умоюсь!

– Ух ты! – восхитился фон. – И давно это с тобой?

– С двадцати семи лет. – Чарли открыл один глаз. – Что там? Долго еще? Можно, я пока посплю? А потом проснусь, и этого ничего не будет… а будет… я просто заснул… на работе… как всегда.

И задрых, скотина бессовестная. И вот этому «как всегда» мы, налогоплательщики… ну, ладно, – они, налогоплательщики, доверяют охрану своей безопасности! Мик со вздохом до него прогулялся, вытащил из кобуры пистолет и притащил на техобслуживание.

– Знать бы, какие тут просторы, я бы не эти пукалки брал, – поделился он гениальной мыслью.

– А чем тебе эти не нравятся?

– Мелковаты по здешней пакости-то. Вот этот, который двадцать футов… я что-то сомневаюсь, что его проймешь такой ерундой.

– Все бы тебе воевать. Пускай с двадцатифутовыми Эл разбирается. Тем более что-то я не припомню, чтобы у нас было что-то кардинально более крупное. Ну скаутский штайр где-то валялся, ну, бенелли…

Мик покосился на Чарли, мирно дрыгающего ногой.

– Было-было.

Так. Это еще что за новости? А то он не знает, что моя мама очень любит приехать без предупреждения, разложить самые неожиданные находки по своему персональному ранжиру и позвонить маме Чарли. Чтобы та, значится, уточнила у сынишки – должен же он понимать во всяких пистолетиках! – куда вставлять невзначай выпавшую коробочку с пульками, дабы ружье не начало стрелять. Был неописуемый случай, когда она не смогла сама сдвинуть коллекционный автоматический гранатомет и пригласила соседей помочь его переставить к окошку, потому как это наверняка телескоп такой странный. Хорошо хоть, что старикашка со снайперкой в тот день сдавал анализы и единственной официальной структурой, заинтересовавшейся сорокамиллиметровым дулом, оказался Билли. А потом домой пришел я и, наскоро увлекши родительницу беседой о низкохолестериновой диете, отволок чертову штуковину глубоко в подвал, где она, кажется, ржавеет по сию пору в разобранном на неопознаваемые части виде. С тех пор я стараюсь не держать дома предметов, за обнаружением которых может воспоследовать разбирательство.

– Откуда это было? И где было, что я ни разу об это не споткнулся?

Мик помялся и потыркал пальцем вверх.

– Там. Под кильками.

Ага! Я знал, что столько килек в природе быть не может.

– Запас карман не тянет, – оправдался фон стесненно. – Там по случаю прихватил раз… другой… и еще разок… В общем, тебе понравится.

Он меня пугает. Последняя штука, которая мне понравилась… нет, последние штуки, которые мне понравились, совсем недавно проследовали за валун с охапкой грязной одежды… А вот дотоле я, помнится, имел неосторожность заметить фону, что выставленный вон на том стенде русский пулемет пятидесятого калибра «корд» вызывает у меня живейшую симпатию. Блин. Если он его и прихватил по случаю – а чем оружейная выставка не случай? – а в дому моем сейчас идет полным ходом разбирательство многого непонятного, в нем случившегося, дешевле будет не возвращаться вовсе. Я понятия не имею, как объяснить наличие российского пулемета, закопанного в кильках. Продукт нереста? Рыболовная снасть? Нашел в канаве, как раз собирался нести в полицию?

Эл выплыл из тумана как по заказу – для разрядки обстановки. На сей раз он припер с собой несколько веток – слишком мало для костра и тем более для плота, но выглядел тем не менее вполне довольным.

– Где мисс Ким? – первым делом осведомился он и тут же отмахнулся от ответов: – Ага, вижу.

– Сквозь камень? – поразился Мик. – Тоже хочу! С подробностями.

– Аура фонит, – пояснил Хранитель, вываливаясь на берег. – У камня своей нету. Замерзла, злая, боится… ничего особенного.

– Сам ты боишься! – проклацали зубами из-за валуна.

– Если угодно, – великодушно признал Эл. – Сейчас, с вашего позволения, я попробую дать сигнал в Цитадель… а заодно и найти способ туда добраться.

– А что, по реке есть навигация? – заинтересовался фон.

– Ну как таковой нет, но эти края не так чтобы необитаемые. – Эл покривился, живо напомнив свой рассказ о родственниках-отщепенцах. – Скорее всего, на всем течении реки предусмотрены плоты, лодки и всякое такое.

– А за угон у вас тут не гнобят?

– За угон? – Эл непонимающе пожал плечами. – Если тебе надо, ты берешь. Лодке все равно, кто на ней плывет.

– А частной собственности у вас как таковой нет?

– Есть вещи, которые другие не могут использовать или могут менее эффективно. Как мой меч. Лодку же мы потом вернем, и никто не пострадает. Ваше понятие собственности зиждется на принципах, которые нам, обитателям Отстойника, чужды. Особенно аспект праздного обладания – это, если позволите, и в большинстве миров нонсенс.

Коммунизм, однако. В чистом виде. Из концепции даже гаракх не выбивается, как та самая ежовая рукавица для таскания в светлое будущее.

Эл разложил свои ветки на ровном участке берега, подрезал мечом пару, несколько штук заострил и воткнул под симметричными углами в каменное крошево. Образовалась фигура вроде тех, что наш городской автомеханик Рокки Фокс периодически выставляет перед своей мастерской как абстракционистские шедевры. Никто еще не указал ему на разницу между высоким искусством и отсутствием вкуса, потому что у Рокки обхват бицепса – два фута, а единственный парень, которому на это плевать, – вон тот, оттирающий «гавайку» пригоршней стеблевой мякоти, – этой разницы сам отродясь не постигал и едва ли когда-нибудь постигнет. Правда, однажды за пивом Рокки проникся философской сентенцией «искусство – это когда сиськи» и с тех пор неукоснительно прикручивает к своим конструкциям пару-другую внушительных подфарников. Культурно же безграмотный Эл обошелся без научного популизма – одними прямолинейными ветками. Нобелевку за этот вариант телефона я бы не дал, но, с другой стороны, если он таки зазвонит – без единого гвоздя и всяких там мембран – будет что продать по возвращении нашим гигантам связи.