Хорошо облученного лунатика можно без опаски отпускать на встречу с семьей. Родные его не узнают, а он сам пролетит мимо своего гнезда, потому что перестал любить. Лунатики не испытывают никаких чувств, и те, кого мы когда-то любили, перестают узнавать нас. В этом проклятие лунного облучения.

Но в ту пору я, подобно вам, был полон решимости притвориться и выстоять. Поначалу мне везло. Виззг и Ищейке так ценили мое боевое искусство, что вскоре присвоили мне настоящее имя. Сначала я был номером 28-5, а потом стал Бормоттом.

А теперь… — Бормотт снова начал дрожать. — Теперь что-то изменилось.

— Почему ты так говоришь? Ты же выстоял! — воскликнул Сорен.

— Это как сказать…

— Что значит — как сказать? Сова или становится лунатиком или нет! Ты не стал, — заявила Гильфи.

— Это не сейчас началось. Понимаете, я вроде бы устоял, да только потерял что-то важное… Глаза моей дорогой подруги, моя маленькая Бесс, мои птенцы — все они стали стираться из памяти. Когда я навещал их, ко мне возвращался мой прежний голос. Вы знаете, у мохноногих сычей совсем особенный клич. Он похож на песню, а некоторые даже уверяют, будто наш зов напоминает гул церковных колоколов. А теперь мой когда-то густой и гулкий голос потускнел. Примерно восемь новолуний тому назад я полетел к себе домой и, подлетая, стал кричать, как обычно, но никто не откликнулся на мой зов. А два новолуния назад они уже не узнали меня. Ни подруга, ни Бесс…

— Невероятно! — прошептал Сорен.

— А теперь они и вовсе исчезли, — закончил Бормотт.

— Исчезли? — ахнул Сорен. — Улетели?

— Улетели или были убиты слугами Виззг и Ищейке, а может… — голос Бормотта оборвался.

— Что? — спросила Гильфи.

— Может быть, они здесь, но я не вижу их, а они не узнают меня. Порой мне кажется, будто я стал похож на воздух — такой же пустой и прозрачный. Вот она, невыносимая тяжесть лунного ослепления. Наверное, через несколько новолуний я стану полноценным старым лунатиком.

— Но зачем? Зачем они делают это? Какую цель преследует Академия Сант-Эголиус?

— Да, и что такое крупинки? — выпалила Гильфи, глядя Бормотту прямо в глаза.

— Ишь ты! Один вопрос простой, второй куда сложнее. Цель Сант-Эголиуса — подчинить себе все царства на земле.

— И уничтожить их? — уточнил Сорен.

— Разумеется со временем они их уничтожат, но сначала нужно добиться подчинения. В этом им помогает лунное облучение. Это их главный инструмент, ибо лунное облучение убивает волю, стирает личность, делает всех одинаковыми. Теперь про крупинки. Это тоже инструмент, но другого толка. Крупинки — это оружие для войны.

— А как они действуют? — спросил Сорен.

— Этого никто не знает. Я и сам толком не понимаю. В крупинках заключены великие силы, нужно только правильно с ними обращаться.

— Что за силы?

— Говорю же, не знаю. Кажется, иногда они могут притягивать к себе другие предметы. Когда-то я работал в отсеке, где хранятся крупинки, и порой мне казалось, будто я чувствую их силу.

Сорен с Гильфи завороженно моргали глазами.

— Как странно, — прошептала Гильфи.

— Научи нас летать, Бормотт! Пожалуйста, научи нас! — захлебываясь словами, выкрикнул Сорен. Ему казалось, что он лопнет от нетерпения. Крупная дрожь сотрясала его тело.

Повисло ошеломленное молчание. Бормотт и Гильфи уставились на Сорена и моргали, не в силах произнести ни слова.

— Даже не знаю, что сказать… Я могу объяснить, что нужно делать, могу показать на практике, но вот научить… Странное это дело — полет. Порой совенок все понимает, все делает правильно, но если у него нет веры…

Гильфи с Сореном дружно моргнули и хором сказали:

— Пока не поверишь — ни за что не полетишь!

— Верно, ребятки. Вижу, вы сами все понимаете. Вот почему никто из здешних совят не умеет летать. Дело ведь не только в том, что вампиры высасывают у них кровь. Конечно, кровопускание ослабляет тягу к полетам, делает перья слабыми и ломкими, но главное-то не в этом! Лунатики даже понятия не имеют о том, что такое вера!

— Но мы-то с Сореном не лунатики, — заявила Гильфи. — И ты тоже совершенно нормальный, по крайней мере, на мой взгляд.

— Вы принесли мне надежду, малыши. Я думал, все мои надежды разрушены Сант-Эголиусом, но вы спасли меня. Я попытаюсь. Теперь слушайте, что нужно делать.

Бормотт объяснил, что его обязанность заключается в ежедневной обработке и учете добра, добытого в погаднике — зубов, костей, шерсти и крупинок.

— Все это хранится в Библиотеке, а я каждый день веду учет. Вот я и попрошу, чтобы вас дали мне в помощь! Не справляюсь, мол, один с пересчетом.

Работаю я обычно на дне глубокой пещеры возле Библиотеки, а потом затаскиваю пересчитанное добро внутрь. Когда работы мало, то просто сторожу вход в книгохранилище. Вас, разумеется, никогда не допустят внутрь, но зато мы сможем использовать мой склад для тренировок. Место, конечно, не слишком годное, да другого-то нет! Пещерка эта соединяется с Библиотекой, но вам туда путь заказан, потому что, когда я работаю на складе, вместо меня у входа в книгохранилище выставляют другого стражника.