— Да нет, ваше высочество, не боюсь, — сказал Макаров.

И осторожно сел рядом.

Он не коснулся ее, но Ольга почувствовала, как от него к ней будто искра пробежала.

И мгновенно исчезла злость и желание флиртовать. Сердце заколотилось как бешеное. Потом нахлынула нежность.

Он был рядом, совсем близко. Руку протяни — и дотронешься… Губами коснись — и умрешь от бесконечного счастья…

Но это вряд ли могло продолжаться долго.

И пришел страх. Нет, не за собственную жизнь. Страх за него, того, кто был ей сейчас дороже этой самой жизни.

А следом за страхом в душу хлынуло чувство благодарности.

Потому что рядом с этим парнем она почувствовала себя женщиной.

Это было давно забытое ощущение, еще с тех пор, когда она жила в Петергофе с папой, мамой, братом и сестрами и не очень ловко заигрывала с кавалерами на многочисленных дворцовых балах.

Страх с благодарностью сменяли друг друга, накатывались на ее душу волнами, все более и более высокими, штормовыми, ураганными, колотились в сердце, заполняли его и снова откатывались…

Она чувствовала, что времени у них с Дмитрием осталось очень мало. Но не в этом было дело.

Она поняла, что это не просто страх и благодарность.

Она поняла, что любит этого сильного мужчину, любит, и ничего и никого ей сейчас не надо. Кроме него. А там — будь что будет!

— Нас обоих убьют, я знаю…

Это было не то, совсем не то, что она хотела сказать, но произнести «то» язык не поворачивался.

В конце концов, девушке не должно говорить о любви первой… Именно так ее учили мамки и няньки!

А потом она снова подумала о считаных минутах, которые остались у них, и рванулась к нему, прижалась к его плечу.

— Дима! Возьми меня, пожалуйста! — И судорожно потянула липучку на лифе платья, открывая любимому то, чего он был сейчас достоин.

Бюстгальтеры она не носила — не требовалось.

Секретарь застыл, словно превратился в ледышку. Бесконечно долго сидел — пока она, все поняв, не отодвинулась. Тогда он сказал:

— Простите, ваше высочество. Я не могу. Она залепетала:

— Ты боишься моего брата? Но ведь он никогда не узнает. Если останусь жива, я ему никогда ничего не скажу А если нас сегодня убьют, то не все ли равно?

Макаров коротко мотнул головой:

— Я не могу.

В Ольге вдруг проснулась ярость отвергнутой женщины.

Нужно встать и залепить ему пощечину. Так чтобы кровь бросилась ему в лицо, и… и… и…

Однако что-то изменилось вокруг.

Макаров снова застыл. Но ледышкой он теперь не был. Он словно прислушивался к чему-то внутри себя. Как недавно в парке…

А потом секретаря снесло с матраса. Будто пружиной подкинуло…

Ольга во все глаза смотрела на него и ничего не понимала.

Он как-то сжался, словно уменьшившись ростом. Но нет, так только казалось — на самом деле он превратился в сплошной комок мышц.

Это Ольга поняла каким-то неведомым, звериным чувством. А скорее, даже не поняла. Просто в ней вновь ожила надежда, ибо без надежды жить нельзя, а надеяться теперь больше не на кого. Только на этого человека, от которого веяло силой и безопасностью.

И сейчас для нее было совершенно не важно, что он переоценил себя, ибо распахнулись обе створки двери, и в комнату ворвалось человек двадцать, и каждый был вооружен.

— В угол! — крикнул Макаров. — В угол!!!

И Ольга подчинилась приказу. Слетела с места и на четвереньках ринулась в дальний угол комнаты, зачем-то волоча за собой проклятый матрас, будто собиралась спрятаться под ним. Будто он мог быть защитой от оружия… Ей очень не хотелось смотреть на то, что бандиты сделают с «росомахой», но она пересилила себя — оставила матрас и, распластавшись на полу, повернула голову.

Нападавшие окружили секретаря кольцом, наставив на него оружие, но не подходя близко.

А дальше началась полная чертовщина.

Там, где только что стоял Дмитрий, его уже не было. А один из нападавших медленно оседал на пол. Раздался негромкий звук, будто кто-то щелкнул языком, и начал падать еще один бандит — на противоположной стороне круга. Потом щелчки пошли чередой. Фигура секретаря возникала и исчезала — то возле одного человека в маске, то возле другого.

Что он делал, Ольга заметить не успевала, но бандиты чередой падали на пол.