Но были и упреки, в общем-то, справедливые. Платонов на кафедре держится особняком. В свои дела и проблемы никого не посвящает. А ведь коллеги могли бы что-то толковое подсказать, посоветовать, в чём-то помочь. Да хотя бы взять часть его учебной нагрузки. Все же понимают, что затеял он трудное и сложное дело, которое требует массу времени, нервов и сил.

О Соловейкине говорили с нескрываемой неприязнью. Всем давно надоели его хамские выходки как по отношению к мичманам, так и по отношению к коллегам — преподавателям. Все отмечали, что его научная работа сводится лишь к выбиванию командировок, обещаниям завалить кафедру научными статьями и вечному брюзжанию: то ему подавай персональную программистку в вычислительном центре, то суперскоростную ЭВМ, то доступ к закрытым фондам Главного штаба ВМФ. Особенно возмутили всех его грубость в разговоре с начальником кафедры и оскорбительные высказывания о работе Платонова.

Происшедшее Андрей переживал тяжело. Трудно объяснимая обида невесть на кого, злость на свой сволочной характер, яростное отторжение не только самого Соловейкина, но даже его голоса, держали его в подавленном состоянии, не позволяя ни сосредоточиться, ни просто нормально жить. Временами ему казалось, что он где-то рядом с краем пропасти, что ещё одно движение, один шаг и крах неминуем. От этого цепенело внутри, становилось страшно и невыносимо хотелось куда-нибудь убежать. Но куда? Хотелось кому-нибудь высказаться. Но кому выскажешься, если у каждого свои проблемы?..

…В тот субботний вечер Платонов сидел за столом в своей холостяцкой комнате и бесцельно перебирал черновики будущего научного отчета. На душе у него было тоскливо и муторно. Таким и застал его нагрянувший в гости без приглашения Ренат Константинович Пятница. Андрей воспринял этот визит настороженно. Сухо поздоровался. Смахнув со стола бумаги и книги, включил настольную лампу, пододвинул гостю стул и пригласил сесть.

Долго молчали. Ренат Константинович рассматривал книжные стеллажи. Андрей отрешенно перелистывал журнал «Наука и жизнь».

— Будете чай?— чтобы как-то разрядить обстановку, спросил Платонов.

— Можно!

Андрей отбросил журнал, с облегчением юркнул на кухню.

— Там, в прихожей, — услышал он, — захвати пакет. Я на всякий случай кое-что для душевной беседы припас.

…Они проговорили тогда до утра.

На кафедре обстановка входила в нормальное русло. Та ночная беседа неожиданным образом на многое открыла ему глаза. Окружающие уже не казались ему враждебными злопыхателями, готовыми в любую минуту, сделать что-то неприятное, подкузьмить, насолить по мелочам. Он вдруг обнаружил, что его коллеги нормальные отзывчивые люди. Правда, живут они повседневными заботами, не имея ни желания, ни тяги к подвижническому научному труду, но этого им и не надо. И хотя, не скрывая, считают Андрея чудаком, но понимают серьезность его намерений. И если иногда и иронизируют над его фанатичностью, то без всякого зла. Он стал чаще делиться на кафедре своими проблемами и его охотно выслушивали, советовали или рекомендовали подходящую книгу или журнальную статью. Некоторые с интересом захаживали на стенд и там, не оставаясь экскурсантами, походя «выдавали» интересные идеи и дельные предложения. После этих посещений Платонов со своими помощниками реализовали в железе много технических новинок.

Только Соловейкин демонстративно не замечал Андрея и даже не здоровался с ним. Он вообще перестал общаться с кем-либо на кафедре. После занятий куда-то исчезал. Несколько раз Платонов видел его в административном корпусе — то выходящим из кабинета начальника политического отдела, то в строевой части. На кафедре поговаривали, что пробивает он себе перевод. Тесть у него в Таганроге секретарём горкома партии работает и наверняка зятю помогает. Вскоре эти слухи подтвердились. Пришел приказ о переводе Соловейкина в Таганрог, в военную приемку номерного завода.

В середине дня на стенд прибежал дежурный по кафедре:

— Андрей Семенович, вас срочно просят к телефону!

— Кто?

— Не знаю, — замялся дежурный.

Отложив паяльник, Андрей пошел в дежурку, бурча, взял трубку:

— Майор Платонов!

В трубке послышалось:

— Андрей Семенович, здравствуйте! Это вас беспокоит капитан-лейтенант Соломин из двадцать шестой комнаты. Вы не могли бы к нам минут через пять подойти?

Платонов насторожился: «Им–то я зачем понадобился?»

— Хорошо, буду.

Молодой человек в костюме спортивного покроя очень смахивающий на вышколенного официанта, приветливо махнул, издалека указывая на приоткрытую дверь. Его провели в небольшую, уютную комнату, окна которой были плотно задрапированы шелковыми золотистыми портьерами. Яркий солнечный свет с улицы гасился в них, создавая внутри помещения рассеянное освещение. За небольшим полированным письменным столом сидел другой молодой человек с правильными, но невыразительными чертами, что делало его похожим сразу на многих других людей его возраста.

— Извините за беспокойство, — мягко улыбаясь, сказал он.— Прошу садиться, — и указал на кресло, возле стены разделенное с точно таким же креслом изящным торшером с маленьким столиком подставкой. Он вышел из-за стола и сел в него. Представился:

— Старший уполномоченный майор Веденеев Константин Юрьевич.

Платонов молча кивнул.

— Мы давно знаем о ваших работах, Андрей Семенович, — дружески заговорил собеседник, — а вот познакомиться с вами лично всё как-то не складывалось. То вы очень заняты, то мы, а время летит. Курите?