– Точно?

– Точно.

Теперь я безжалостно взглянула ему прямо в глаза.

– Да, дела… И что ты собираешься делать?

Такой постановки вопроса я не ожидала.

– Что я собираюсь делать?

– Ну, это ведь ты у нас беременна.

Он пытался шутить, но шутливая интонация едва пробивалась сквозь панический ужас в голосе.

– А что вы мне посоветуете? – спросила я слегка издевательски, тем же тоном, что я обычно задавала вопрос мастеру в парикмахерской.

Он собирался с мыслями, уходя взглядом то в один угол комнаты, то в другой, и, пока он молчал, я начала его ненавидеть. Я никогда бы не поверила, что способна испытывать ненависть к этому человеку, но отчетливо ощущала, как в душе широко разливается тягучее темное чувство.

– Видишь ли… – Он просительно вскинул на меня глаза.

– Да? – Мой голос оставался жестким.

– Инка, понимаешь, – борясь с волнением, он взял мою руку и стиснул ее, – я не могу сейчас позволить себе ребенка. Мне только двадцать лет, у меня – ни законченного образования, ни специальности. Ни работы, как ты знаешь. Хочется как-то определиться в жизни, а уж потом… Я боюсь, что придется повременить.

– Я могу повременить еще месяцев семь.

Нет, я никогда бы не поверила, что смогу над ним издеваться! Почему вместо прежних приступов любви и благодарности он вызывал у меня такой резкий припадок злобы?

– Месяцев семь – это не выход. Тебе нужно… тебе придется…

Я поняла, за что я начала его ненавидеть: за разделение общей беды на «я» и «ты». Я вдруг почувствовала себя так же, как на южном склоне Чегета, когда он стоял и смотрел на меня, вместо того чтобы разделить со мной ужас происходящего.

– Сейчас это легко сделать, можно даже за один день. Я, разумеется, оплачу…

Меня передернуло – я вспомнила Лену: «Представляешь, этот подонок даже не дает мне денег на аборт…» Под определение «подонок» Антон явно не подпадал, но неужели он поступал правильно, как и положено поступать в данной ситуации?

Теперь собиралась с мыслями я. Вряд ли Антон ненавидел меня в это время – лицо у него было просто несчастным.

– Это больно?

– Не знаю.

– Почему мы не предохранялись?!

– Ты говорила… у тебя был конец цикла.

– А потом?

– Ты об этом не заговаривала.

– А ты об этом не задумывался?

– Я думал, ты начала пить таблетки.

– Я не могла начать их пить – ведь цикл тогда так и не закончился.

– Откуда я об этом знал? Я и представить себе не мог, что ты не предохраняешься!

Мы выдохлись, но так и продолжали сидеть, не касаясь друг друга – словно враги по разные стороны баррикады. Через какое-то время к нам обоим вновь пришли мысли – точно неведомый помощник поднес боеприпасы. Не сговариваясь, мы одновременно открыли рот:

– Почему ты…

– Почему ты…

Так же одновременно мы и замолчали – кажется, вопрос был исчерпан. Неожиданно Антон усмехнулся и покачал головой.

– Детский сад какой-то, а? – произнес он, не ожидая моего ответа.

Врач был найден на следующий же день – я позвонила по одному из многочисленных объявлений в газете. Предстояло сдать какие-то анализы, но их обещали сделать сразу, чтобы меня не задерживать. Я записалась на прием на завтра с самого утра, но и это недолгое время ожидания провела, застыв от страха. Вечером накануне операции ко мне зашел Антон. Я разговаривала с ним настолько холодно, насколько могла, и даже если он собирался сказать мне какие-то теплые слова поддержки, то они бы наверняка замерзли на лету. Я испытала облегчение, когда он ушел: теперь ничто не вклинивалось между мной и моей ненавистью к нему.

Назавтра мне пришлось прождать врача около двадцати минут – даже платная медицина не утруждала себя пунктуальностью. Кроме меня, в приемной не было никого, только в кабинете с открытой дверью медсестра расставляла какие-то лекарства в стеклянном шкафчике. Я подошла и встала напротив нее.

– Николай Михайлович сейчас придет, – заверила она, заметив меня краем глаза.

– Скажите, это больно?

– Больно? Нет! Внутривенный наркоз – и все.

Я отошла. Мне не стало легче. Я взглянула на часы: от назначенного времени казни прошло уже десять минут страха. Сколько еще оставалось ждать?

Я стала разглядывать развешанные на стендах вырезки из медицинских журналов. Одна из них до боли задела меня своим названием – как раз на мою тему. Я должна была бы не приближаться к этой статье, но в силу каких-то мазохистских желаний начала читать именно ее:

…на одиннадцатой-двенадцатой неделях истекает последний срок, когда беременность можно прервать по желанию женщины… Будущий ребенок уже начинает в это время свое эмоциональное развитие… Ученым удалось заснять состояние плода в момент произведения аборта: он пятился от инструментов, и лицо его искажала гримаса ужаса…