Я тронулся с места, и в ту же секунду ко мне ринулся Велькер — я увидел за стеклом его лицо с широко открытым ртом и выпученными глазами и услышал, как он колотит кулаком по двери. И что ему надо, пронеслось у меня в голове. Я затормозил, перегнулся и опустил стекло. Он просунул руку, снял блокировку, распахнул дверцу, вскочил в машину, перевалился через меня, заблокировал мою дверцу, сделал то же самое со своей стороны и поднял стекло. При этом он кричал:

— Скорее, скорее! Давайте скорее, черт вас возьми!

Я отреагировал не сразу. Но когда заметил, что ворота закрываются, дал задний ход и в последнюю секунду успел проскочить, отделавшись несколькими царапинами на переднем крыле. Самарин бежал рядом с машиной, пытаясь открыть дверь.

— Скорее же! — продолжал орать Велькер, вцепившись в дверь изнутри, как будто у него, откажи вдруг блокировка, был хоть один шанс против Самарина. — Скорее!

Я переключил скорость и выехал с Шлоссплац на Шлоссштрассе.

Велькер протянул руку:

— Скорее, дайте мне сотовый!

— У меня нету.

— О боже! — Велькер ударил обоими кулаками по бардачку. — Как это у вас нет сотового?

Я свернул на парковку у Хебельштрассе, намереваясь остановиться у телефонной будки и дать ему свою карту.

— Поезжайте вперед. Поезжайте в многолюдное место!

Как всегда по воскресеньям, с утра парковка была пуста. Но чего он боится? Что Самарин, прихватив себе в подмогу пару молодых людей в темных костюмах, утащит его в неизвестном направлении? Я поехал к вокзалу. Жизнь там, конечно, ключом не била, но рядом стояли такси, автобус ждал пассажиров, работал киоск, в билетной кассе сидела кассирша, несколько человек стояли с чемоданами. Велькер взял мою карту, осторожно огляделся по сторонам и пошел к телефону. Я видел, как он снимает трубку, вставляет карту, набирает номер, ждет ответа и разговаривает. Потом он повесил трубку и прислонился к стене. Казалось, ноги его не держат.

Я подождал. Потом вышел из машины и подошел к нему. Он плакал. Плакал беззвучно, слезы текли по лицу, скапливались на подбородке и скатывались на свитер. Он их не вытирал, руки его повисли безвольно, как плети. Наконец он заметил меня:

— Они забрали детей. Полчаса назад выехали с ними на машине.

— Откуда выехали? Куда?

— Из Цюриха, в интернат. Но до интерната они доедут только в том случае, если я вернусь в банк. — Он выпрямился и вытер слезы.

— Может быть, расскажете, что произошло? Во что вы впутались? О чем идет речь?

— Если вы частный детектив, вы ведь обязаны хранить тайну? Как врач или священник?

Он не стал ждать ответа. Сказал слово, другое и потом уже говорил не умолкая. Было холодно, от долгого стояния у меня заболели ноги и живот. Но он не останавливался, а я не останавливал его. Потом какая-то женщина захотела позвонить, и мы сели в машину, я включил двигатель и печку, бог с ней, с окружающей средой! Под конец он снова заплакал.

Свой рассказ он начал с августа девяносто первого года. В Москве генералы устроили путч, звезда Горбачева закатилась, началась эпоха Ельцина. Грегор Самарин предложил, чтобы «Веллер и Велькер» послали его в Россию выяснить, какие там существуют возможности для инвестиций. Он утверждал, что, поскольку путч провалился, судьба коммунизма предрешена, победоносное шествие капитализма уже не за горами. Сейчас самое время организовывать фонды с долевым участием русских. Благодаря его, Грегора, знанию языка, страны и людей банк «Веллер и Велькер» имеет конкурентное преимущество, которое следует использовать.

До этого момента Грегор был чем-то вроде прислуги за всё, он занимался всем подряд — от вождения автомобиля до курьерских развозок, от ремонтных работ в банке, в доме и во дворе до помощи в кассе, бухгалтерии и делопроизводстве. Он сдал выпускные экзамены, но не стремился получить высшее образование, — впрочем, никто его и не уговаривал. Еще школьником он был сметлив и услужлив и в любой момент оказывался под рукой. Он жил в отдельной квартире в доме старого Велькера на Густав-Кирххоффштрассе, имел скромное ежемесячное жалованье, и ему никогда не отказывали в деньгах на покупки или на отпуск. Но он редко обращался с просьбами. В школе, будучи по матери русским, он учил русский язык и раз в год наведывался в Россию. Дома он ездил на старых машинах, принадлежавших членам семьи Велькер. Он был частью фамильного имущества.

Его предложение всех удивило. Но почему бы и нет? Почему бы ему не попытаться себя проявить? Если ничего не выйдет, то он хоть отдохнет, пусть устроит себе что-то вроде отпуска. А если получится — во что никто не верил, — тем лучше. Так что его отправили.

Отсутствовал он почти полгода. Звонил, слал факсы и электронные письма, предлагал инвестировать крупные суммы в энергетику — от электростанций в Москве и Свердловске до лицензий на бурение на Камчатке, иногда сообщал о русских бизнесменах, желавших вложить свои деньги на Западе и приезжавших в Шветцинген. Его сведения оказывались недостоверными, с русскими бизнесменами дальше разговоров дело не шло. Но после России Самарина точно подменили. И дело было не только в том, что он начал говорить с русским акцентом. Он одевался, держался и вел себя по-другому — словно входит в число руководителей банка. Старик Веллер в это время отошел от дел и переселился в дом престарелых Святого Августина. Бертрам и Штефани не хотели обидеть Грегора. Разве они не собирались вести себя не так, как их отцы, разве не планировали искоренить в отношениях со служащими высокомерие и чванство? Разве Бертрам и Грегор не выросли вместе? Разве Грегор не работал всю жизнь на семью и на банк?