— Ладно уж, идите. А я останусь. Может быть, посплю часок-другой.

В сестринскую, где я остался, из коридора доносился их удаляющийся смех. Потом двери лифта, проглотив смех, захлопнулись, и стало тихо, только что-то журчало в батарее. Место и время обмена мы собирались сообщить Самарину как можно позже — так чтобы его люди успели только выполнить его указания. Сейчас он должен был передать им, чтобы они выехали с детьми в Мангейм. Я снова пошел к нему.

— Мне нужно… мне нужно в туалет.

— Я не могу вас отвязать.

Даже в смирительной рубашке, пристегнутый к кровати, он, крепкий и сильный, казался весьма опасным. Я отправился на поиски и нашел в сестринской утку. Когда я расстегнул ему брюки, спустил трусы, вытащил его член и, как сумел, заправил его в отверстие, Самарин отвернулся к стене.

— Давайте, — сказал я.

Когда я вернул брюки на место, он взглянул мне в глаза:

— Спасибо.

Через какое-то время он спросил:

— И кого же я, по-вашему, убил?

— Не притворяйтесь! Сначала жену Велькера, а потом… доказательств у меня нет. Но я уверен, что кто-то до смерти напугал Шулера. Сами вы это сделали или ваши мафиози — какая разница?

— Я знал Штефани с детства. Шулер учил меня читать, писать и считать, учил краеведению. От него я узнал про Кельтский вал на Святой горе, римский мост через Неккар, про сожженную Мелаком церковь Святого Креста.

— Это не исключает убийств.

Прошло еще какое-то время, прежде чем он спросил:

— И какое же я, по-вашему, имею отношение к мафии?

— Перестаньте, не надо заговаривать мне зубы! Не секрет, что вы отмываете деньги для русской мафии.

— И это превращает меня и моих людей в мафиози? — Он презрительно фыркнул. — Вы действительно ничего в этом не смыслите. Неужели вы считаете, что Велькер до сих пор был бы жив, будь мы русской мафией? Или вы сами? Или эти клоуны, которые меня схватили? В детстве Веллеры и Велькеры считали меня недочеловеком, и снова становиться им я не собираюсь. Да, я отмываю деньги. Да, мне все равно, для кого я их отмываю, — как и любому банкиру. Да, мои люди — русские, и они профессионалы. А я, — он еще раз выразительно фыркнул, — я сам по себе.

Он закрыл глаза. Когда я уже решил, что больше он ничего не скажет, он произнес:

— Нет, не нравились мне эти семейки, ни Веллеры, ни Велькеры. У деда Бертрама и матери Штефани было сердце. Но отец Бертрама… и сам Бертрам… жаль, что я их не прикончил.

— Разве не отец Бертрама вас вырастил?

Он засмеялся:

— В Сибири было бы лучше!

— Что с детьми Велькера?

— А что им сделается! Никто их пальцем не тронул. Они думают, что мои люди — их личные охранники, хвастаются ими, а девчонка еще и флиртует с ребятами.

— Вы позвоните своим людям? Чтобы ехали сюда вместе с детьми?

Он медленно кивнул.

— Пусть выезжают прямо сейчас. Тогда успеем обменяться еще сегодня. Надоело мне здесь валяться.

Я нашел его сотовый, набрал номер, который он мне назвал, и приставил трубку к его уху.

— Говорите по-немецки!

Он отдал краткие указания. Потом поинтересовался:

— Где будет происходить обмен?

— Это вам скажут, когда ваши люди будут в городе. Сколько им понадобится времени?

— Пять часов.

— Хорошо, тогда поговорим через пять часов.

Я спросил, нужен ему свет или выключить. Он пожелал остаться в темноте.

У меня снова поднялась температура, я попросил у дежурной сестры два аспирина.

— Вы неважно выглядите. Идите домой и ложитесь в постель!

Я покачал головой:

— Можно мне поспать здесь пару часов?

— В другом конце коридора у нас есть еще одна кладовая. Я поставлю вам туда кровать.

Когда я лег, мои мысли вернулись к Самарину. Интересно, в его каморке воздух такой же спертый, как здесь? Ему тоже кажется, что в комнате тесно? Он тоже слышит бульканье в батарее? Это был чулан без окна, и я лежал в полной темноте. Поднес руки к лицу, но ничего не разглядел.

Иногда думаешь, что дело закончилось, а в действительности оно только еще начинается. Так было утром, когда Самарин с Велькером провожали меня к машине. А иногда кажется, что находишься в самом водовороте событий, а в действительности все уже закончилось. Началось ли уже то, что мы собираемся довести до конца этой ночью? Конечно, пока еще ничего не происходит. Но где-то там… Распределены ли роли и обязанности так, чтобы события — какие бы рассуждения и договоренности за ними ни стояли — могли развиваться только по одному сценарию?