Я ждал, но он ничего не говорил. Лежал с закрытыми глазами.

— Кстати, что касается доводов, которые приводил в свое оправдание Велькер, я думаю, он прав. Самарин не оставил бы его в покое. Защитили бы его полиция и суд? Ничего подобного, и вы знаете это не хуже меня.

Он медленно открыл глаза:

— Я должен еще раз все обдумать. Я…

— Хочу кое-что сказать по поводу души. Вы ведь не замараете свою душу, если раз в жизни не будете честны перед законом! Как раз наоборот: если вы всегда честны перед законом и перед самим собой, то зачем вам душа! Она существует для того, чтобы мы могли прийти к согласию с самими собой, когда нас что-то гложет. Я не люблю коррумпированных полицейских. Но знаю таких, кто, один раз оступившись и тяжело это пережив, сумел прийти к согласию с самим собой, благодаря чему стал настоящим полицейским. Полицейским, для которого слово «душа» не пустой звук.

— Я таких тоже знаю. Но всегда их немножко презирал. — Он выпрямился в постели, обвел рукой палату, показал на пустое место для второй кровати, на телевизор, телефон, цветы и попытался пошутить: — Видите, теперь я тоже коррумпирован. Самому мне такие вещи не по карману. За меня платит Велькер.

Вечером я сидел у себя в конторе и писал письмо Вере Сободе. О том, что с отмыванием денег в банке «Веллер и Велькер» покончено. Что банк был похож на сумасшедший дом, в котором сумасшедшие заперли врачей и медсестер и выдавали себя за врачей и медсестер. Что Самарин, предводитель сумасшедших, мертв. И что власть снова попала в руки доктора Велькера. Сравнение Нэгельсбаха мне понравилось.

По почте пришло письмо от Велькера. Благодарственное, и эта благодарность сопровождалась чеком на двенадцать тысяч марок. Кроме того, в субботу через две недели он приглашает меня на праздник по поводу его возвращения на Густав-Кирххофф-штрассе. Там мы еще раз соберемся все вместе.

Я подумал, не должен ли представить ему детальный финансовый отчет, как обещал при получении заказа. Обычно по окончании дела я составляю своим клиентам письменный отчет. Дело закончено? Клиенту от меня больше ничего не нужно. Поблагодарил, заплатил и пригласил на встречу — прощальную. Для него вопрос исчерпан. А для меня?

Кто до смерти напугал Шулера? Самарин не признался, но и не отрицал категорически. Мне не верилось, что он убрал с дороги Шулера просто из-за денег. Иначе бы не сказал, что Шулер научил его читать и писать. Если он убил его своими или чужими руками, значит, за этим стоит что-то большее, чем кейс с деньгами. А что? И чем же он до смерти напугал Шулера?

Или я просто себя обманываю? Не хочу осознать, что сам был причиной смерти Шулера? Не потому ли я выискиваю какие-то не зависящие от меня обстоятельства, что истинные причины следует искать в его старческой слабости и неловкости и в моей медлительности? Физическая немощь, плохой день, сумасшедшая сумма денег — не достаточно ли для того, чтобы привести Шулера в то состояние, в котором он был, когда мы встретились?

Я встал и подошел к окну. Вон там стояла его «изетта», вон там он отдал мне кейс, там он выехал на встречную полосу и вылетел между светофором и деревом на газон. Вон там под деревом он умер. На светофоре загорелся красный свет, желтый, зеленый, снова желтый и красный. Я не мог отвести от светофора взгляд: такого цвета была смерть бывшего учителя Адольфа Шулера.

Самарин ли так его напугал, или виноват возраст и расшатанные нервы — я мог его спасти и не спас. Я перед ним в долгу. Вернуть его к жизни я не в силах, зато способен разобраться в смерти. Теперь онмой клиент.

Красный, желтый, зеленый, желтый, красный. Нет, разобраться я должен не только ради Шулера, но и ради себя самого, разобраться в своем последнем деле. Потому что это дело для меня последнее. Кроме дела, полученного только благодаря случайной встрече в горах, я вот уже несколько месяцев не получал никаких заказов. Возможно, мне еще раз поручат искать поддельные больничные листы. Но я не захочу за это браться.

Жаль, что нельзя выбирать свое последнее дело. Дело, являющееся итогом жизни, конечным результатом, дело, которое подводит черту и обобщает все, что ты успел сделать. Вместо этого последнее дело оказывается столь же случайным, как и все остальные. Вот так и бывает: решаешь одни проблемы, потом другие, и тут выясняется, что это и есть твоя жизнь.

Я выловил Филиппа в коридоре.

— Ноги моей больше там не будет. — Он кивнул в сторону палаты Нэгельсбаха.

— Ты получил заключение медэкспертизы?

— Заключение медэкспертизы?

Наконец он понял, чего я хочу, и вспомнил, что заключение у него на столе.

— Пошли!

Оба стула перед его столом были завалены бумагами и письмами, так что я сел на кушетку, как будто ожидая, когда же Филипп вытащит свой молоточек и начнет стучать мне по колену, проверяя рефлексы. Он полистал официальный отчет.

— Грудь и живот сдавлены, задеты жизненно важные органы, пробит затылок — повреждения крайне тяжелые.

— Я видел его незадолго до смерти. Он вел себя очень странно. Как будто его сильно напугали.

— Может, он был болен. Может, по ошибке принял много снотворного. Может, ему прописали несовместимые лекарства. Может, он плохо перенес какое-нибудь новое успокоительное или новые таблетки от давления. Господи, Герд, существуют тысячи причин, почему человеку может стать плохо и он попадает в аварию.