Но меня как будто током ударило. Человек вставляет ключ в зажигание, включает радио, опускает руки на металлические перила, выйдя на балкон в пижаме и халате, чтобы посмотреть на небо или узнать, какая нынче погода. И его ударяет током. Ему почти не больно. Нас поражает не боль, а внезапное осознание того, что автомобиль, радио или перила — вообще все, что хорошо нам знакомо и чему мы безоговорочно доверяем, может обернуться какой-то неожиданной, враждебной стороной. Что эти вещи не всегда так надежны, как мы привыкли. Подъехавшая машина, открывшиеся и закрывшиеся ворота — как и в прошлый раз, у меня появилось ощущение, что в разыгравшейся у меня перед глазами сценке что-то было не так.

Клиент в воскресенье? Конечно, исключать этот вариант нельзя, особенно если банк маленький, а клиент важный. Но какое еще дело не терпит отлагательства ни в воскресенье, ни в праздники, кроме отмывания денег?

Полчаса спустя ворота открылись, выпуская темный «сааб», и закрылись снова. Я стоял поблизости. На автомобиле франкфуртские номера. Тонированные стекла. К багажнику не прилипло ни одной пятидесятимарковой купюры, которую обронили, вынимая груз.

Вечером, лежа в кровати, я сказал Бригите, что мне надо на несколько дней уехать. Она отнеслась к моим словам скептически:

— Одинокий ковбой молча садится на коня и скачет навстречу опускающемуся за горизонт солнцу?

— Ковбой скачет в Котбус, солнце с той стороны не опускается, а поднимается. И ускакал он вовсе даже не молча.

Я рассказал ей об отмывании денег в Сорбском кооперативном банке — хочу, мол, знать, прекратился их бизнес или все продолжается по-прежнему. Рассказал про Веру Сободу. Рассказал про Шулера и его деньги.

— Эти деньги пришли с Востока и должны вернуться на Восток. Постараюсь найти священника или подходящую организацию, пусть потратят их на что-нибудь полезное. Или обнаружу что-то, что поможет разобраться в смерти Шулера.

Бригита закинула руки за голову и смотрела в потолок.

— Я тоже могу потратить деньги на что-нибудь полезное. На то, чем бы я с удовольствием занялась вместо салона, на то, что требуется для салона, на то, что хочет иметь Ману, — сплошь полезные вещи.

— Эти деньги заработаны на наркотиках, проституции и шантаже. Нехорошие деньги. С радостью от них избавлюсь.

— Деньги не пахнут, неужели тебе этого еще не объяснили?

Я приподнялся и стал смотреть на Бригиту. Через некоторое время она перевела взгляд с потолка на мое лицо.

Выражение ее глаз мне не понравилось.

— Будет тебе, Бригита… — Я не знал, что сказать дальше.

— Оттого ты, наверное, и стал тем, кто ты есть. Одиноким стариком с тяжелым характером. Не замечаешь, когда счастье само плывет тебе в руки, и не можешь его удержать — как удержать то, чего не замечаешь? В данном случае счастье уже приплыло к тебе, но ты позволяешь ему утечь сквозь пальцы. Вот так же ты упускаешь наше счастье!

Она снова смотрела в потолок.

— Я не хочу упускать наше счастье…

— Я знаю, Герд. Ты не хочешь. Но ты это делаешь.

Ее слова эхом отдавались у меня в голове. Мне не хотелось поворачиваться на другой бок, соглашаясь, что я действительно одинокий старик с тяжелым характером. Особенно после Сардинии.

— Бригита?

— Да.

— Чем бы ты хотела заниматься вместо салона?

Она долго молчала, я уже подумал, что она не хочет продолжать разговор. Потом по ее щеке скатилась слезинка.

— Я бы хотела иметь от тебя детей. Ману родился, хоть я и предохранялась. А с тобой у нас ничего не получилось, хоть я и не предохранялась. Надо было попробовать экстракорпоральное оплодотворение.

— Ты и я в одной пробирке?

— Думаешь, врач перемешает нас в пробирке, как бармен коктейль в шейкере? Он осторожно уложит твой сперматозоид и мою яйцеклетку на стеклышко, и они займутся тем, чем обычно занимаются в постели, когда любят друг друга.

Я порадовался за уложенные на стеклышко клетки. Картинка получилась симпатичная.

— Теперь уже поздно.

— Мне очень жаль, Бригита. Я только что рассказывал тебе о Шулере, он бы до сих пор был жив, если бы не моя проклятая медлительность. Я все время опаздываю. И дело вовсе не в старости. На следующее же утро после нашей первой ночи мне надо было спросить, согласна ли ты выйти за меня замуж.

Я вытянул руку. Немного поколебавшись, Бригита приподняла голову, и я просунул под нее свою руку.

— Это и сейчас не поздно.

— Ты согласна?

— Да.

Она прижалась ко мне, уткнувшись в мое плечо.

— Но сперва я доведу до конца это дело. Оно у меня последнее.

На этот раз я объехал Берлин стороной. Я отправился на машине, около Веймара свернул с автобана и дальше колесил по проселочным дорогам. Не доезжая Котбуса есть заложенный князем Пюклером парк с пирамидами — одна для князя и его жены, одна для его любимой лошади и еще одна для его любимой собаки. Его египетской любовнице пришлось довольствоваться могилой на кладбище. Она была молода, красива, темнокожа, и ее нежные восточные бронхи не выдержали лужицкого климата. Оно и понятно! Я и сам в прошлый раз не выдержал этого климата. Утром я позвонил домой Вере Сободе, и она пригласила меня на ужин. Картошка с творогом и местное пиво «Лаузитцер Урквелль» с сильным привкусом хмеля и мягким послевкусием.