Я переночевал в Нюрнберге. На следующее утро выехал рано и в одиннадцать часов был в Шветцингене. До семи сидел сначала в одном, потом в другом кафе, не спуская глаз с банка. Несколько машин, несколько клиентов, пришедших пешком, несколько сотрудников, которые в обед сели на скамейку на площади, и несколько сотрудников, которые в половине шестого распрощались у ворот, — вот и все.

Вечером мне в контору позвонила Бригита. Она спросила, удачно ли прошла моя поездка. Потом поинтересовалась:

— Это значит, что дело закончено?

— Почти.

Пока я записывал, что мне известно и что неизвестно, что еще нужно сделать и на что можно рассчитывать, в дверь постучали. Пришел Георг.

— Проходил мимо, смотрю, ты сидишь за столом. Есть немного времени?

Он приехал на велосипеде и теперь протирал стекла очков. Потом сел напротив меня под свет настольной лампы. Посмотрел на ополовиненную бутылку:

— Ты много пьешь, дядя Герд.

Я подлил себе еще вина и заварил ему чаю.

Георг сказал:

— В управлении по компенсациям должны были остаться документы. После войны сын племянника, который эмигрировал в Лондон и там умер в пятидесятых, наверняка пытался получить возмещение за утрату семейного состояния. Нацисты разнесли по кирпичику квартиру его родителей, устроили такой ужасный разгром, что отец и мать потеряли всякую надежду и покончили с собой. Возможно, сын что-то знал и указал в бумагах.

Я понял не сразу:

— О негласном компаньоне? Это уже давно никого не интересует. В принципе, никогда никого не интересовало, ни моего клиента, ни меня. Я только долго не мог понять, зачем понадобился такой предлог.

Но Георг уже загорелся:

— Я кое-что почитал на эту тему. В пятидесятые годы попытки получить компенсацию приобрели небывалый размах, разбиралось множество дел. Чаще всего по мелочи, но иногда речь шла о баснословных состояниях. Евреи, которых заставили за бесценок продать целые фабрики, универмаги и имения, хотели вернуть обратно свою собственность или хотя бы получить за нее компенсацию. Разве ты не помнишь?

Конечно, я помнил. В основном про аризацию. [15] Однажды один наивный еврей, который не хотел ничего продавать и которого шантажировал его немецкий партнер, обратился в прокуратуру. Это было еще до сорок второго года, когда я начал работать прокурором, но и при мне анекдоты про него все еще ходили.

— Ты не хочешь знать, как все было?

— Зачем?

— Зачем? Лично я просто хочу знать. — Георг посмотрел на меня с вызовом. — Я шел по следам негласного компаньона. Я знаю, каким он был. Консерватор, любил музыку, пил вино и курил гаванские сигары. Получал один орден за другим. Заработал целое состояние, составляя для аристократов экспертные заключения об их происхождении, при этом вел скромный образ жизни и копил деньги для племянницы и племянника. Для меня он живой человек!

— Георг…

— Он умер, я знаю. Просто так выразился. Но, по-моему, Лабан — очень интересная личность, и я хочу выяснить о нем все. Слушай, а сколько мне полагается за проделанную работу?

— Я рассчитывал на тысячу плюс расходы. И раз уж мы об этом заговорили… — Я выписал ему чек на две тысячи.

— Спасибо. Этого хватит, чтобы съездить в Берлин и покопаться в архивах. До конца отпуска у меня еще есть пара дней. Находками поделюсь.

— Георг?

— Да?

Я смотрел на него. Тонкое лицо. Серьезные, внимательные глаза, рот обычно приоткрыт, как будто Георг все время удивляется.

— Остерегайся скинхедов!

Он засмеялся:

— Так точно, дядя Герд!

— Не смейся. И их противников тоже остерегайся!

— Так точно.

Он встал и вышел, посмеиваясь.

В понедельник я обратился к Филиппу, но он отказался звонить своему коллеге Армбрусту, только что вернувшемуся из отпуска.

— Ты не представляешь себе, что обычно происходит в первый день! Давай подождем до завтра или лучше до среды.

В среду он зашел ко мне в контору.

— Пусть у меня мало новостей, зато я приношу их лично. Очень симпатичный коллега этот Армбруст. Мы выяснили, что он уже присылал мне нескольких пациентов.

— И?

— Я спросил про астму и аллергию. Ничего! Шулер был здоров, если не считать давления и сердца. От бессонницы ему выписывали ксимован, от которого утром нет тяжести в голове. Для сердца он принимал ИАПФ и центрамин, а от отеков модуретик. От давления был катапрезан, отличное снадобье, но отвыкать от него можно только постепенно, иначе не исключены приступы помутнения сознания.