— Не пойму, сдаются что ли? Положение, говорят, безнадежное.

— …Вы отрезан. Кто сдается плен, тот гарантируем жизнь и гут, хороший обращение…

— У, заразы, они нам сдаваться предлагают.

— Пошли ты их!…

— Эй вы, говнюки, слышите меня?

— Слышно, слышно…

— Слышат, радуются, — обернувшись, сказал разведчик. И заорал в трубку. — Моряки в плен не сдаются! Сами сдавайтесь, пока не поздно, все равно ног в Германию не унесете!…

— Рус, сдавайс без бой, — все с тем же выражением монотонно говорили в трубке, словно на другом конце провода крутилась заезженная пластинка.

— А, пошел ты! — Разведчик заковыристо выругался и оборвал ругательство на полуслове, испуганно оглянувшись на Клавку.

— Поговорили и хватит, — сказал Еремин. И мотнул головой на ящик: — Рассовывайте по карманам, что можете.

— Разве мы тут не останемся? Заняли ж высоту.

— Сейчас тут будет ад. Да и не удержим высоту малым числом. А вот устроить немцам засаду — это пожалуйста.

Отправив связного к комбату — доставить языка и доложить обстановку, — Премии приказал выдвинуться в лощину перед высотой. И опять Кольцов и Клавка лежали рядом на левом фланге затаившегося в засаде разведвзвода. Ночь была темна, но подсвеченные отдаленными ракетами тучи отбрасывали в овраг мутный полусвет, и в этом неверном свете все казалось, будто впереди кто-то ползает. То ли привык Кольцов к назойливому соседству этой девчонки, невесть как оказавшейся среди разведчиков, то ли свыкся с мыслью о своем ученичестве, только теперь он уж не испытывал никакой обиды. Ему даже нравилось это соседство: при Клавке было не так одиноко, спокойнее было.

Грохот разрывов обрушился внезапно. Лежа на безопасном отдалении, даже любопытно было наблюдать, как рвали тьму огненные всплески, как черными чудовищами вставали дымы, затягивая высоту. В этой черноте короткими огнями электросварки метались вспышки, изнутри подсвечивая тучи дыма и пыли. Страшно было, страшно и интересно.

— Видать, пристреляна высота, — сказал Кольцов.

Клавка, лежавшая в двух шагах, ничего не ответила, и он обозлился на такое невнимание. Нельзя шуметь в засаде? Но чего теперь-то? Теперь, хоть кричи, никто не услышит. Значит, она просто не желает с ним разговаривать? Он хотел сказать, что думает по этому поводу, но уловил вдруг какие-то новые звуки, вплетающиеся в гул разрывов, и замер, прислушиваясь. Звуки доносились со стороны немцев, будто хлопки какие, слабые, отдаленные. Не сразу понял: наша артиллерия открыла огонь по засеченным вспышкам немецких батарей. Значит, сейчас прекратится обстрел и немцы полезут занимать высоту?

Смутные, как призраки, фигуры, возникли в темноте раньше, чем он ожидал. Кольцов поднял автомат и вдруг почувствовал на плече легкое прикосновение. Клавка, только что лежавшая в стороне, теперь была рядом, успокаивающе улыбалась ему.

— Не торопись.

После вчерашнего дня, когда она гоняла его, как салагу, по-пластунски, Кольцов почти не слышал ее голоса, и теперь удивился: был голос мягкий, добрый, приятный. Снял палец со спускового крючка, чтобы не нажать ненароком, но автомат не опустил, поводил стволом, примериваясь, замер.

В стороне, там, где был командир, внезапно застучали автоматы. Кольцов заторопился, сразу не поймал пальцем спусковой крючок, пока нащупывал его, сбил автомат, снова ловил на мушку быстрее зашевелившиеся фигуры. Но все же успел, пересек их огненными стрелами трасс еще до того, как они попадали. Разрозненно застучали в ответ немецкие винтовки, судорожной очередью зашелся пулемет, но то ли враги были совсем ошеломлены, то ли не знали, куда стрелять, только били они высоко, так что и свиста пуль не было слышно. Закричал кто-то зло и коротко, снова замельтешили прозрачные фигуры, и снова Кольцов бил огненными веерами по этим фигурам, пока автомат не затих, клацнув затвором.

— Бей короткими, береги патроны, — услышал запоздалый совет, и только теперь сообразил, почему не слышал стрельбы Клавки, лежавшей рядом: она била расчетливыми очередями, по два-три патрона.

Но как было не стрелять, когда тени — вот они, совсем близко, мельтешат огненными вспышками и бегут, бегут, не останавливаются.

— Береги патроны! — уже зло крикнула Клавка и вдруг ойкнула, застонала.

Он шатнулся к ней, но Клавка неожиданно сильно ударила его в грудь.

— Стреляй! Меня потом!…

Что-то знакомое было во всем этом. Будто он уже лежал вот так, на снегу, рядом с девушкой и кто-то кому-то кричал: «Стреляй! Меня потом!» Злой, слезной горечью прошло через него это чувство, так и не вызвав воспоминаний. Не до них было. Одну за другой он метнул две гранаты, схватил Клавкин автомат и лег так, чтобы загородить ее от пуль. «Будь, что будет, а Клавку он им не отдаст!…»

Ему вдруг показалось, что тени вражеских солдат заскользили куда-то в сторону, истончаясь в темноте, удаляясь. И вроде стрельба вокруг стала какая-то другая. Как-будто кто-то обошел немцев и ударил с тыла.

«Ну, молодцы! Ну, Еремин!» — обрадовался он, не сомневаясь в том, что командир применил какой-то прием, которых, как думалось Кольцову, у разведчиков хоть пруд пруди. Спохватился, наклонился над Клавкой. Она лежала на спине, прижимала обе руки к груди. Белые пальцы перечеркивали темные потеки крови. Он попытался разжать ей руки, но это оказалось не просто. Она глядела на него большими испуганными глазами и, молча, мотала головой.

Стрельба прекратилась и оттуда, где только что были немцы, послышался голос: