Шрифт:
— Не стреляйте, свои!
Кольцов приподнялся, увидел тени, похожие на те, по которым он только что стрелял. Оглянулся на Клавку, не зная, что делать. Та лежала с закрытыми глазами, то ли обеспамятела, то ли не слышала голоса.
— Иди один, остальным не двигаться! — крикнул он и вжался в снег, изготовив автомат. — Кто такие?
— Свои. К немцам ходили. Не знали, как выбраться. Спасибо вы помогли.
Голос показался знакомым, но чей он, не мог вспомнить.
— Чем помогли?
— А стрельбой. Видим, немцы мимо нас прут. Ну, мы им сзади и вдарили.
— Значит, это вы нам помогли?
— Мы вам, вы нам, сочтемся.
Скрипнуло сзади. Резко обернувшись, Кольцов увидел возле Клавки капитана Еремина.
— Товарищ капитан, там кто-то наши.
— Пусть подходит один, — сказал Еремин, не поднимая головы. Он разжал Клавкины руки, расстегнул на ней телогрейку, и она не сопротивлялась.
Человек пробежался, плюхнулся рядом в снег. И тут Кольцов узнал его: встречались осенью у памятника Тотлебену на Историческом бульваре, чуть не подрались тогда.
— Старшина?! Забыл как тебя…
— Старшина Потушаев из артполка. Ты, кажись, тоже старшина?
— Старшина первой статьи…
— Первостатейный, как же, помню…
— Знакомый что ли? — спросил Еремин, не оборачиваясь.
— Так точно. Встречались.
— Там еще трое наших, — сказал Потушаев.
— Зови.
Темные фигуры приблизились, таща что-то большое, бесформенное.
— Что выносите? Пленных? Раненых? — спросил Еремин.
— Елки.
— Какие елки?
— Точнее сосны. Елки тут не растут.
— Ладно, потом разберемся, — Еремин обернулся к Кольцову. — Бери своих знакомых и выноси раненую. Прямиком на высоту, там теперь наши. Да бегом, не теряйте времени.
Кольцов вскинул Клавку, показавшуюся совсем легкой, на руки и понес, так что Потушаеву осталось только суетиться рядом, поддерживать ноги.
— Баба что ли?
— Разведчица.
— Ну, я еще тогда подумал, что ты того…
Кольцов не ответил, шагал, часто переставляя ноги, чтобы не оступиться. Последние бои основательно перепахали эту землю, и можно было не опасаться наступить на мину.
— Что за елки? — спросил, наконец.
— Сосны, я же сказал.
— Какие сосны?
— Новогодние. Скоро новый год, забыл? А они растут только в горах. Пришлось сходить.
— Ты что, серьезно?! — Он даже остановился, так это было неожиданно для него.
— Придем, сам увидишь.
— Ну… Я еще тогда подумал, что ты того, — мстительно сказал Кольцов.
— Детишкам что, новый год не нужен?
— Каким детишкам?
— В городе знаешь сколько детей? Новый год для них, это… Это же…
— Не ссорьтесь, мальчики… — еле слышно выговорила раненая, но оба они расслышали ее слова и замолкли, заторопились.
Далеко позади чертили небо крутые дуги ракет, и ни выстрела не было, никакого шума. Тишина угнетала. Все думалось Кольцову, что вот сейчас обрушится очередной артналет, застигнет их на открытой местности. У него подкашивались нош от усталости, но он не просил помочь…
XIII
«Моя родная сестра! Ты одна из всей нашей семьи самая покладистая и самая смирная, и, конечно, не обгадишься на своего брата Ивана, переставшего писать письма.
Анюта! Можешь быть уверена, что и ты, и твои ребята — это моя семья, такая же мне близкая, как Зоя и Юрка…»
Петров решительно отодвинул недописанный лист на край стола: не до писем. Хоть и спокойно прошел нынешний день, а все равно не до писем.
День этот был не похож на все предыдущие: противник не наступал. Разведка боем, предпринимаемая на некоторых направлениях, артобстрелы и бомбежки — не в счет. Понять, почему так, было не трудно: потери у немцев громадные, по всем подсчетам, раза в три больше, чем у нас, и Манштейн вынужден заняться перегруппировкой своих войск. Или его озадачила начавшаяся высадка десантов на Керченском полуострове? Но там еще ничего не определилось, и Манштейн едва ли прекратит штурмовать Севастополь.
В этот день Петров выезжал в IV сектор вместе с начальником штаба армии Крыловым. Имелась необходимость побывать в частях недавно прибывшей в Севастополь 345-й дивизии. Была мысль: оставить ее в резерве. Но обстановка потребовала сразу же ввести в бой один из ее полков — 1165-й стрелковый. Полк с ходу контратаковал противника, отбросил его на полтора километра и закрепился, закрыв опасную брешь в обороне. А потом пришлось задействовать всю дивизию: больше нечем было заменить вконец обескровленную 8-ю бригаду морской пехоты и 241-й полк капитана Дьякончука, в котором оставалось всего 30 человек.