«La donna e mobile…»— Начало арии Герцога из оперы Д. Верди «Риголетто» («Сердце красавицы / Склонно к измене…»).

…ударил… знакомый голос Арсения. — Возможно, что реальной параллелью описанной сцене служил следующий эпизод: «На масленице окончившие <Александровское коммерческое училище> в этом году затеяли устроить в училище вечер с танцами. Вечер предполагался особенно торжественный <…> На этот вечер я пошел, но не по-бальному, а по-своему. <…> Я <…> был не попросту наряжен. <…> Много старых знакомых я встретил, и новые — я всматривался. Все на меня так хорошо глядели <…> А когда кончилось отделение и стали выходить в большую залу, и я со всеми, <…> а было очень шумно и нетерпеливо оживленно, я отвечал и что-то спрашивал, — вдруг кто-то резко дернул меня за рукав <…> И увидел: прямо на меня не шел, а по-своему, как налетал с необычайной быстротой.

„Найденов“, — шепнул мне кто-то, да я и сам не обознаюсь. <…> И услышал тот самый режущий звук, от которого леденело на сердце:

— Убирайся вон!

От меня отстранились. Но я не шевелился. Это толкающее „вон“ меня не сдвинуло. <…> Но тут кто-то <…> за руку взял меня и на ухо <…>: „Сам уходите, позовет людей, прошу вас, выведут!“ И этот голос очнул меня: это был классный надзиратель, учитель французского <…> Лекультр, которого все любили.

И я пошел» (Иверень. С. 47).

Святая— Пасхальная неделя.

…к пивнику Гарибальди… — Прозвище, связанное, очевидно, с названием пивной, данным в честь Джузеппе Гарибальди (1807–1882), народного героя Италии, генерала, одного из вождей национально-освободительного движения за объединение Италии в 1830-е-1860-е гг., чрезвычайно популярного в России.

Розик плакал молча… — Еще дореволюционной критикой было подмечено, что образ Розика (равно как и кошки Мурки из повести «Крестовые сестры») генетически восходит к образу забитой насмерть лошаденки из «Преступления и наказания» Достоевского, — см., например: «<…> даже невинно мучающиеся животные, долженствующие символизировать тяготеющий над всей тварью земной — не только над людьми, — омут неоправданных страданий: его <Ремизова> вопиющая от боли собачка Розик („Пруд“) и барахтающаяся в последнем издыхании н надрывно мяукающая кошка Мурка <…> имеют свой прообраз в жалких, как бы плачущих, кротких глазах засеченной насмерть крестьянской лошаденки у Достоевского» (До линии А. Обреченный. Сочинения Алексея Ремизова: Т. 1–8, издание «Шиповника» // Речь. 1912. № 163. 17 июля. С. 2).

Воскресения день!.. — Пасхальный канон, песнь 1 (Творение Иоанна Дамаскина).

…и в Розике не благословлю… — Содержание беседы двух братьев представляет собой парафраз разговора Ивана и Алеши Карамазовых в трактире в гл. «Братья знакомятся» (см.: Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч.: В 30 т. Л., 1976. Т. 14. С. 208, 213–215). Кроме того, знаменательное, а потому вряд ли случайное совпадение: разница в возрасте у Саши и Коли («Коле исполнилось двенадцать лет, <…> Саше пятнадцать») точно соответствует разрыву в годах у Карамазовых: «Алеша, я помню тебя до одиннадцати лет, мне был тогда пятнадцатый год» (Там же. С. 208).

…крестный ход с артосом. — Ср. в кн. «Подстриженными глазами»: «на Пасхальной неделе всю неделю после обедни крестный ход с артосом вокруг древней монастырской башенной ограды» (С. 133).

Артос(греч. — хлеб) — хлеб, освящаемый на Пасху.

…избиение младенцев… — Подразумевается эпизод Новозаветной истории, о котором сообщается в Евангелии от Матфея (Мф. 1:16).

…в отхожем месте перочинным ножичком. — Ср. воспоминание о друге юности и молодости Ремизова: «В этот день приходил Суворовский, он показался мне особенно взволнован, н было похоже, как однажды он пришел сказать о своем брате-семинаристе: „зарезался перочинным ножиком“» (Ремизов А. Петербургский буерак. Париж: LEV. 1981. С. 282). Помимо биографических черт однокашника Николая Ремизова Николая Павловича Суворовского, музыканта и книжника (см. о нем: Подстриженными глазами. С. 190, 191; Встречи. С. 282), сотрудничавшего в середине 1900-х гг. в брюсовских «Весах» (см.: На вечерней заре 2. С. 240, 241, 247, 248, 278, 281, 294), в образе Алексея Алексеевича Молчанова отразились, видимо, также черты биографии Алексея Алексеевича Архангельского (?-1941), о котором Ремизов заметил в книгах записей С. П. Ремизовой-Довгелло (кн. IV. С. 13): «Я познакомился с ним в школьные годы, он учился в Филармонии. На нем лежала печать „гениальности“. В музыке он, кажется, все знал. А вот ничего не вышло. Какое-то малокровие душевное. Оказался под стать „Летучей мыши“ Балиева… Он занимался и литературой, писал похабные стихи, потом против большевиков…» (Цит. по: На вечерней заре 1. С. 177).

…завтра же очистить красный флигель. — В этой связи см. отрывок из письма Ремизова жене от 30 мая 1904 г.: «Читал 1 ч<асть> „Пруда“. Очень Сергей <Ремизов> кипятился. Никак не мог представить, что это не документ, а мое воображение, отзвук „эмпирической действительности“, как сказал бы Бердяев. Монастырь и пруд, монахи с чертями и старец — моя душа, этого-то он и не может понять. Именно то, что ты понимаешь» (На вечерней заре 2. С. 246).

…все самому успеть сделать… — Подчеркивая одиночество Арсения в его новаторской деятельности, Ремизов явно ориентируется на роман Мережковского, в этой связи см., например: «В другой раз, тихонько гладя сыну волосы, Петр проговорил смущенно и робко, точно извиняясь:

Ежели сказал я тебе, или сделал что огорчительное, то, для Бога, не имей о том печали. <…> В трудном житии и малая противность приводит в сердце. А житие мое истинно трудно: не с кем ни о чем подумать. Ни единого помощника!..» (Мережковский 4. С. 257); «Петр <…> вздохнув, прибавил:

Ах, Алеша, Алеша, если бы видел ты сердце мое, знал скорбь мою! Тяжело мне, тяжело, сынок!.. Никого не имею помощника. Все один да один. Все враги и злодеи» (Мережковский 5. С. 111).

…и на баню жалко ему стало времени. — Ср. о Н. А. Найденове: «<…> его тяготило это постоянное — изволь наряжаться в мундир и нацеплять на себя погремушки, ему это было, как в баню пройти: изволь раздеваться и мылиться, что потребует, по крайней мере, час, а дело не ждет и минуты» (Иверень. С. 39).

…не Огорелышев, а жулик какой-то… — Вновь отсылка к литературной традиции изображения Петра I: характерным штрихом его литературного портрета является крайняя непритязательность в отношении своей одежды, см., например, в «Петре и Алексее»: «За столом, заваленным бумагами, Петр сидел в старых кожаных креслах <…>. На нем был голубой полинялый и заношенный халат, который царевич помнил еще до Полтавского сражения, с тою же заплатою более яркого цвета, на месте, прожженном трубкою; шерстяная красная фуфайка с белыми костяными пуговицами; от одной из них, сломанной, оставалась только половинка; <…> исподнее платье из грубого синего стамеда; серые гарусные штопаные чулкн, старые стоптанные туфли. Царевич рассматривал все эти мелочи, такие привычные…» (Мережковский 4. С. 222–223, см. также следующее примеч.)