Ссыльные приняли его сердечно и участливо… — Ср.: «В Вологде меня приняли и добродушно и приветливо» (На вечерней заре 1. С. 154).

… этом домике — полонии ссыльных… — Ср. с упоминанием Ремизовым при изображении и перечислении вологодских ссыльных: «„колонии“ в доме Киршина (что-то вроде коммуны) неподалеку от Золотого Якоря <…>» (Иверень. С. 246); «Золотой Якорь» — единственная «первоклассная» гостиница в Вологде в период ремизовской ссылки.

Ссыльных было человек до пятидесяти. — Ср. с перечнем Ремизова своих собратьев по вологодской ссылке в кн. «Иверень» (гл. «Северные Афины»; С. 245–248).

…вожаки притягивали к себе более слабых… — Ср.: «Были среди ссыльных хорошие, симпатичные люди, все были людьми, верующими в свою идею. Но дышать было трудно в их обществе. Было страшное сужение сознания. Были люди довольно читавшие, но у среднего ссыльного уровень культуры был довольно низкий. То, что интересовало меня, не интересовало большую часть ссыльных. Меня считали индивидуалистом, аристократом и романтиком. <…> Я принадлежал к „аристократии“ вместе с Ремизовым, Щегол е вы м, Савинковым; Маделунгом. А. Богданов и А. Луначарский возглавляли „демократию“. „Аристократия“ была более независима в своих суждениях от коллектива, более индивидуалистична и свободна в своей жизни, имела связи с местным обществом, главным образом земским, отчасти с театром» (Бердяев Н. А. Самопознание (Опыт философской автобиографии). М, 1991. С. 128).

…давал себе зарок жить отдельно… — В этой связи см. заключение современной исследовательницы биографии и творчества Ремизова: «Именно в Вологде, где в числе ссыльных были многие известные впоследствии общественные деятели, писатели и философы, <…> где царила атмосфера интенсивной духовной жизни, Ремизов сделал свой окончательный выбор, избрав не политическую деятельность, а литературное творчество. К такому решению его привело не ощущение своей непригодности как революционера, практика, не разочарование в людях, а потребность полной творческой самоотдачи. Ремизов на всю жизнь сохранил дружеские связи и добрые отношения со многими видными деятелями революционного движения разных толков. Луначарский вспоминая его как одного из самых интересных людей, с которыми он встретился в Вологде. Б. Савинков высоко ценил литературные советы Ремизова. При этом никто из былых товарищей по ссылке не упрекал Ремизова за прекращение его участия в практической борьбе. Для них это было понятно и оправданно» (Грачева А. М. Революционер Алексей Ремизов… С. 436).

Рында— телохранитель, оруженосец.

…схватился Николай за некрологи… — Ср.: «… в Вологде я писал „подорожие“ (некрологи). Всякий отбывший срок ссылки, в канун отъезда устраивал прощальный вечер, я заготовлял это „подорожие“, по-старому сказать подорожие, напутствие, некролог, а П. Е. Щеголев, большой искусник „выразительного чтения“, читает полным голосом, отчетливо выговаривая все буквы по писаному. Некрологи я писал на листе в виде свитка с закорючками и завитками» (Иверень. С. 250; ср.: Встречи. С. 108–109).

…тихо скончался за переводом с немецкого. — Ср. с содержанием ремизовского вологодского «некролога» Иосифу Александровичу Давыдову (1866–1942), философу, одному из первых русских марксистов, экономисту, публицисту, автору книги «Что же такое экономический материализм?» (1900), в 1905 г. сотрудничавшему в журнале «Вопросы жизни»:

«Иосиф Александрович Давыдов

— Автор Так что же такое, черт возьми, экономический материализм?

— Давыдов?

— Давыдов, пиши! — понукая, говаривал П. Е. Щеголев. И Давыдов писал день и ночь, несмотря ни на какую погоду.

Вот он: сухой, на тонких вытянутых ножках, в розовой сорочке, желтые ботинки — издали напоминает портрет Канта с бородою; неизменно записная книжка в руках; щурясь записывает.

Покойный не любил неясного и неопределенного.

— Пардон-с, пожалуйста! — морщась, прижимал он левый кулак к сердцу, — постулирование абсолютного? все это бессодержательные слова. Leere Worter! — и приведет латинское изречение или излюбленное философами: „это все равно, как если бы вместе с водой выплеснуть и ребенка из ванны“.

Я помню встречу: покойный отдыхал на диване в столовой у В. А. Жданова, в руках книга — скоро позовут чай пить. Я помню наши вечерние прогулки около Собора по бульвару: перешагнув через Авенариуса и Маха, покойный настойчиво требовал признания „злого начала“ — черта.

Обладая даром ясновидения, однажды вечером по дороге в Золотой Якорь к Н. А. Бердяеву, Иосиф Александрович споткнулся и угодил носом в тумбу, а когда затворилась за нами дверь в № 1, он попросил стакан чаю и даже без лимона. Отличаясь трудолюбием, покойный тихо скончался за переводом с немецкого» (Иверень. С. 256–257).

Остролицый, будто высеченный из камня, Катинов… — Ср. в кн. «Иверень», где лицо Б. В. Савинкова уподобляется камню (с. 271; см. также с. 270).

…и со всего размаха ударил Николая. — Возможно, прототипической для данного эпизода явилась ситуация, о которой поведал в своих дневниковых записях близкий друг Ремизовых В. В. Розанов: «Интересна их женитьба. Он пошел куда-то на сходку и его арестовали, сослали. В ссылке — „она“ и началось с того, что она при первой встрече дала ему пощечину. Он разумеется извинился, сказав: „Простите, Сер<афима> Пав<ловна>, но я не агент полиции, а несчастный студент“. Естественно, что она после этого вышла за него замуж. „Его“ и „ее“ я всегда представлял как черную мышь грызущую „головку“ голландского сыра» (РГАЛИ. Ф. 419. On. 1. Ед. хр. 724. Л. 203, сохранена орфография подлинника). Ср. аналогичное свидетельство М. В. Волошиной, Сабашниковой в кн.: Волошина-Сабашникова М. В. Зеленая змея: Мемуары художницы. СПб., 1993. С. 151. С другой стороны, здесь, видимо; отразилось и крайнее недовольство Б. В. Савинкова Ремизовым в связи с тем, что будущий писатель, по сути дела, отвлек С. П. Довгелло от участия в террористической деятельности боевой организации социалистов-революционеров (см. об этом: На вечерней заре 1. С. 156 и др.).