Кума уже трудилась: перетирала осиновую кору.

— Муки осталось на одно ситечко, — сказала виновато.

— А зерно есть?

— Зерна две меры всего, на семена держу.

Пани Мыльская оделась.

— Дай мне. Кума, лошадь и седло. Поглядеть хочу поместье.

Снег прикрыл землю второпях, где густо, где едва припорошив, словно бы стыдясь за людей.

Вместо пашни, вместо привычной стерни, как волчья шерсть — бурьян.

— Боже ты мой! — застонала пани Мыльская. — Да как же ему не быть, голоду?

Съездила на то место, где собиралась ставить мельницу. И снова удивилась. Ее постройки были сожжены, но на их месте стояли палаты.

Она подъехала ближе и увидала старуху Дейнеку, поившую во дворе красавицу-лошадь.

— Вот так, — сказала себе пани Мыльская, — доброе место не пустует.

Поехала к роще, изуродованной порубками.

Глядела на пни, торчащие из-под снега, и, опустив повод, сидела на грустной чужой лошадке, не думая ни о чем, не имея за душой ни единого желания.

Лошадка озябла и потихоньку пошла куда-то, и пани Мыльская не мешала ей.

«Умереть бы!» — подумала она с тоской.

В Горобцах, теперь уже далеких, ударили в било. Пани Мыльская встрепенулась, но с горы ей было видно: нет, не горит. А не горит, так и спешить незачем. Ей-то, владетелю землянки, и о пожаре волноваться не стоит.

Однако поехала потихоньку на зов: чего там приключилось?

Увидала невеликое сборище на пустыре, где церковь когда-то стояла. По тому, как все смотрели в ее сторону, поняла: ждут. Ее ждут. Сердце сжалось от тревоги. Недоброй. Добрых тревог у пани Мыльской не бывало уж два года кряду. Но и недобрая тревога только пыхнула в сердце, как пыхают на небе дальние зарницы, и опять подернулись глаза пани серой налетью безучастности. Подъехала к людям. Люди смотрели на нее, молчали, опускали головы.

— А чего?! — крикнул вдруг весело казак Дейнека. — И скажу! Как промеж нас решено, так и будет. Слышь?

— Что же вы решили? — спросила пани Мыльская негромко.

— А то и решили: если есть хочешь, будешь сама пахать, как все. И земли тебе отведено столько, сколько нам тебе не жалко было дать.

— Хорошую тебе землю отвели, не беспокойся! — крикнул старик Квач.

— Вот и весь сказ! — закончил казак Дейнека.

Пани Мыльская, словно бы и не слушая его, глядела куда-то поверх голов, и Дейнека тревожно обернулся, но ничего не увидел.

— Церковь надо ставить, — сказала пани Мыльская твердо.

— Эка! — захохотал Дейнека. — Жрать нечего, людей раз-два — и нетути, а она вон чего загнула!

— В степи и межевой столб, как колокольня, — сказала пани Мыльская. — Будет у нас церковь, будут и люди.

— Ты скажи, если умная, где жратвы раздобыть. Дети пухнут! — зло скривился Дейнека.

— Есть ему захотелось! Не о том надо думать, что пузо у тебя с утра урчит, а о том надо думать, что весной в землю кинешь.

— А пошла ты к чертям в пасть! — заорал Дейнека. — Твоя сила вся в песок ушла. Катись, пока в речке тебя не утопили!

Пани Мыльская тронула лошадь на казака, и он попятился, схватившись за саблю, но пани только развернула конягу, бросив казаку через плечо серьезно и печально:

— Твоя правда! Нечего мне здесь делать.

Подъехала, провожаемая взглядами, к хате Кумы. Завела лошадь в сарай и направилась к своей землянке.

Как стемнело, прибежала к ней Кума:

— Пани! Они собираются стакнуться с соседними селами и ограбить хоть своих купцов, хоть русских.

— Вот и вся их смекалка!

— Научи, что делать, будь милостива! — взмолилась Кума.

Пани Мыльская обняла ее:

— Да разве мы казаков переупрямим?! Нет! Наше дело ждать да терпеть. Вот станут как шелковые, тогда уж бабьему уму — простор.

Пани Мыльская открыла дверцу игрушечной своей печи, бросила в огонь кизяку, подумала про себя: «Ну куда вы годитесь без пана? Поклонилась одна, и все село поклонится. Дай только срок!»

Подняла ясные глаза на Куму:

— Сундуки ваши прорядить придется. Собирайте, бабы, товар. К русским надо ехать. Только не с саблями, а с рухлядью.

День был морозный. Под высоким крестом из жердей, на месте бывшей и будущей церкви, стояли два стола. На одном столе — мраморный челом, сдвинув черные брови, лежал в гробу убиенный казак Дейнека. На другом столе торчал мешок овса.

Обозы свои купцы охраняли, как царей охраняют: не подступись. Набежали удальцы из Горобцов на обоз, когда тот в село входил и когда большинство охранников ушли вперед, заботясь о добром ночлеге. Наскочили казаки на последнюю подводу, выкинули из саней возницу, развернули лошадь, но те несколько охранников, что были при обозе, подняли стрельбу, началась погоня. Пришлось уносить ноги. Сани бросили, но Дейнека, бесшабашная голова, вернулся, схватил с возу мешок, а он словно с камнями — пшеница. Не поднять. Схватил другой, перекинул через седло. Тут и достала казака пуля.