Тимошка сделал вид, что никак не может очнуться ото сна.

— Чигирин, что ли, ты сказал?

— Чигирин — казачья столица! — радостно воскликнул Костька.

«Чему радуется, дурак! — подумал беззлобно Тимошка. — Чигирин под боком у Москвы, а в Москве беглецам встреча известная».

Им отвели дом на окраине. Тимошка высказал желание немедленно видеть гетмана для дела государского, тайного, но ответ получил твердый и ясный:

— Когда гетману будет нужно, он о тебе вспомнит. Ныне гетману недосуг. Иноземные послы приехали.

Однако поздно вечером, когда Тимошка уже лег спать, в избу явились четыре казака, принесли еду, вино, свечи и велели Тимошке одеться, потому что сейчас будет гетман.

Тимошка успел натянуть штаны и сапоги… Дверь широко распахнулась, и в светелку вошел Богдан.

— Ну, каков ты, заморский гость? Покажись!

Тимошка не растерялся, натянул свой бархатный, расшитый золотой нитью италийский камзол и, сделав шаг к гетману, сказал:

— Ваша милость, перед вами несчастный изгнанник, спасающий жизнь от происков узурпаторов, князь Тимофей Иванович Шуйский, законный наследник московского престола, наместник Великопермский.

— А без дураков кто ты таков? — спросил гетман, глядя на молодца смеющимися глазами.

И в единый этот миг Тимошка понял: большая игра у него проиграна, однако на малую виды хорошие.

— И о Боге было сказано: «Се человек!»

— Се человек! — согласился Богдан радостно, ему пришлась по душе быстрая сообразительность самозванца. — Сядем за стол и преломим хлеб, посланный нам от Бога.

Казаки, пришедшие с Хмельницким, зажгли свечи и все ушли, кроме полковника Кричевского. Сели за стол вчетвером: Кричевский напротив Конюхова, Богдан напротив Тимошки.

— Давайте, казаки, выпьем, чтоб ночью спалось крепко! — сказал Богдан. — Совсем одолели меня послы, сразу трое приехало: от султана, от врага его — венецианцев, от генерала Кромвеля и вот-вот из Москвы будет.

Пили-ели, но разговор не шел, однако с каждым новым кубком глаза у Тимошки становились ярче, и глядел он на гетмана с явным, с жадным интересом. В нем разыгралось любопытство. Напротив сидел человек, еще год тому назад никому не ведомый, а ныне ставший нужным Лондону, Венеции, Истамбулу, Москве, Варшаве, Риму… Что в этом человеке такого, чего недостает или чего совершенно нет у него, у Тимошки?

Богдан посмотрел вдруг на Костьку Конюхова, на кума Кричевского и сказал последнему:

— Пан полковник, возьми Костьку с собой, чтоб веселей было, сгоняйте к моим ведьмачкам да и тащите их сюда скопом.

Кричевский и Костька ушли.

— Спросить меня хотел? Спрашивай! — разрешил Хмельницкий.

— Гетман, я повидал на своем недлинном веку столько, что другим хватило бы на тысячу жизней. Я был другом архиереев, советником кардиналов и великих князей, но не ради пустого славословия, а справедливости одной ради говорю тебе: истинно великого человека я вижу впервые. Более могущественных Господь сподобил меня лицезрением: у султана неисчислимые армии, земли его необозримы. Обремененных большей славой, чем твоя, тоже знаю — хотя бы римский папа. Есть и хитрее тебя — довелось мне слушать речи молдавского господаря Василия Лупу. Но у каждого из этих кесарей есть одно и нет другого. Ты же обладаешь всеми их талантами и, сверх того, не виданным дотоле в мире счастьем.

— Уж не завидуешь ли ты мне? — спросил Богдан серьезно, Тимошкины слова попали все в цель.

— Нет, гетман! У каждого человека должен быть свой путь на гору! Дозволь мне выпить твое здоровье!

Они выпили.

— И спросить мне, пожалуй, тебя не о чем, — продолжал Тимошка. — Нет такой науки, которая надоумила бы: делай то и делай это — и получишь все, что желаешь.

— А чего ты желаешь? — спросил Богдан.

Тимошка рванул ворот. Навалился грудью на стол, чтоб глазами в глаза, голос у него задрожал от обиды:

— Желаю вернуть царство, отнятое предательством у моего предка!

— Брось! — отмахнулся, как от мухи, Богдан.

Отер ладонями лицо, выпил ковшик квасу. Посмотрел на Тимошку без интереса, сказал с угрозой:

— Если ты еще об этих глупостях заговоришь при мне, прикажу приковать к пушке или вовсе утопить. Пришел к нам жить — живи. Пей и гуляй, коль деньги есть, молись Богу — ежели охотник. Но возводить хулу на московского царя, у которого я ищу дружбы и которому готов служить верой и правдой, — не смей.

Тимошка сглотнул слезу, и она показалась ему острой костью. Улыбнулся, побледнел, опять улыбнулся. И вдруг трахнул кубком по столу:

— Ох, жизнь! Распроклятая моя жизнь! — посмотрел на гетмана дерзко, разрумянился. — А ты думаешь, мне не противно чужую, побитую молью шубу таскать на плечах? Еще как обидно! Только скажи, делать что? Надоумь! Ты вон дал ума всему народу своему. А ты и мне дай, москалю беглому.

Взял со стола стрючок горького перца, надкусил, съел, не поморщившись.