«Не только теперь, но и во всякое время я прилагал большое старание о том, — писал Выговский, — чтоб усердно и верно служить его королевской милости. А что ваша милость в последнем письме уверять меня изволишь в милосердии его королевского величества и важном повышении, то за это буду отслуживать вашей милости во всю жизнь тем же усердием и нижайшими услугами… Об одном прошу, чтоб жизнь моя была в безопасности».

Второе письмо было адресовано в Москву.

«Если государь не изволит нас принять, то есть такие люди многие, что станут гетману наговаривать поддаться туркам или крымцам, а у меня того и в уме нет, чтоб, кроме великого государя, куда помыслить, только бы великий государь пожаловал меня, холопа своего, велел бы мне свою грамоту прислать, чтоб гетман и никто другой о том не знал. И в Путивль свою грамоту велел прислать, чтоб меня приняли, когда я к великому государю поеду».

— Ах как дорога своя шкура! — усмехнулся Хмельницкий. — Всем себя запродал.

И думал о том, что Бог с ним, пусть себе живет, пусть всех надувает, не в Выговском нынче дело. Сцепиться с ним теперь — старшину от себя оттолкнуть, народ уже и сам отвернулся, будь он неладен, Белоцерковский мир!

Впрочем, Богдан знал, что его ждет, когда подписывал трактаты вслед за Потоцким, — выхода иного не было.

Послал Тимош казака в Чигирин к Карыху, чтоб ехал на пчельник, взявши с собою толмача, недавно принятого на службу.

Карых приехал с Петро Загорулько, с толмачом и пригнал пару овечек. Одну казаки тотчас зарезали, насадили на вертел.

Толмач, русоголовый, кареглазый, сверкнул такой белой, такой нежданно застенчивой улыбкой, что сердце Тимоша вдруг омыла теплая волна радости и родства. Ему показалось, что он уже знал этого человека, знал очень хорошо, что они любили друг друга… Тимош глянул на спутника сбоку, проверяя себя.

Толмачу было лет тридцать — по виску к глазу морщинки. Нет, не встречал прежде этого человека, да только сердце на своем стоит — свой это, близкий.

— Тебя Георгием зовут? — спросил Тимош.

— Георгием.

— Ты в Молдавском княжестве бывал, говорят?

— Бывал.

— Расскажи.

— О народе или о князьях?

— И о народе, и о князьях.

Просохшая песчаная тропа, игриво выгибая спину, бежала по молодому лесу. Глазастые белые звезды усыпали землю, и тонкий сладкий запах, оберегаемый стеной кустарника, чудился золотым, и казалось, что это так пахнет солнце.

— Простой народ Молдавии — не чета своим князьям, — сказал Георгий.

Озорная искорка пролетела в глазах Тимоша, и Георгий принял ее как одобрение.

— В Молдавии правят греки. Отваживают народ от дикости… Да только дикость эту они угадывают чуть ли не в каждом шаге и вдохе молдавских людей… Думают — не то, едят — не так, одежду носят не ту, дома ставят не там…

Тимош засмеялся:

— Поляки тоже нас за диких почитают… Говори, говори!

— А как они пляшут, ваша милость!

— Не вшикай. Тимошем меня зовут.

Георгий остановился от неожиданности.

— Если придут чужие, народ за господаря встанет?

— Боюсь, что даже обрадуется его падению. Правду сказать, Василий Лупу много потрудился во славу своего господарства…

— Так почему же он не люб людям? Какого им рожна надобно?

— Лупу отстранил от управления страной молдавских бояр, — ответил Георгий, — и поставил за свое правление, одни говорят, двадцать тысяч виселиц, другие — сорок тысяч…

— Смотри! — воскликнул Тимош. К ним скачками бежала, настигая зайца, лиса. — Пистолета не взял, пугнуть нечем.

— Пугнем! — Толмач сунул пальцы в рот и засвистел, пригибаясь к земле от напряжения. Свист этот, будто косою, резанул по полю, сметая в одну сторону лису, в другую — зайца.

— Оглушил! Совсем оглушил!

Затрещали кусты, выметнулись из леса Карых и Загорулько.

— Лису пугнули, — объяснил казакам Тимош. — Свистииит! Лесным ведьмам все печенки порвал.

— Пора за скатерть-самобранку, — сказал Карых.

Но самобранку расстелить не пришлось. Из Чигорина прилетел скорый гонец.

— Други! — просиял Тимош. — Нас в поход зовут.

Говел и приобщался святых тайн Алексей Михайлович в дворцовой церкви Евдокии Христовой мученицы. Шла заутреня.

За полчаса до света прибежал Иван Копошилов, дьяк Казенного патриаршего приказа.

— Кончается патриарх!

Царь велел допевать без него и с архиепископом рязанским, с Копошиловым и с келейником Ферапонтом бегом побежал к патриарху.