— Деревянных церквей сгорело пять: Николы Доброго, Николы Набережского, святого Василия, пророка Ильи, Богоявления, — говорил генеральный обозный Федор Коробка, этот из прежних, из первых, говорил о киевском разорении. — Все остальные церкви пограблены, ризы все сорваны. Колокола с колоколен сняты, литовцы их в струги погрузили. Шесть стругов, однако, казаки отбили… В Печерском монастыре забрали всю казну, Радзивилл паникадило — подарок московского царя — себе взял. В святой Софии митрополит сидел, не посчитались, ограбили, взяли образ святой Софии. Разорены монастыри: Межигорский, Никола Пустынный, Михайлов Златоверхий, Кириллов монастырь, Михайлов Выдубецкий.

— Митрополита и архимандрита отпустили? — спросил Богдан.

— У себя держат.

— Ну, недолго им осталось в неволе маяться.

Гетман поднялся.

Плечи широкие, стать, как у молодого. Тронул пальцами усы.

— Сегодня принесли мне список с грамотки одной. Для меня сия грамотка — бальзам ото всех недугов. Послали эту грамотку от царя и великого князя Алексея Михайловича всея Русии воеводе Репнину. И вот что пишет православный царь. — Богдан развернул столбец, лежащий на столе. — «А которые черкасы учнут приходить в наши украинные города с женами и с детьми на вечное житье от гонения поляков, и ты б тех черкас велел принимать. И велел им идти в наши украинные города на Коротояк, и на Воронеж, и в Козлов. И велел с ними до тех мест посылать провожатых людей добрых, чтоб их до тех городов допроводить со всеми их животы бережно». Нет, не оставят нас в беде русские люди. Стоило беде встать у нашего порога, как двери соседа тотчас и отворились, пуская горемык обогреться у огня.

Лицо у гетмана было светло и радостно.

— Говорю вам, полковники мои, — Вырий, страна спокойствия и мирных трудов, в нас самих. Помните сказку о Вырии? Ту страну, куда птицы от зимы летят? Вырий, говорю вам, в нас, но ключи от Вырия — в Москве… Нелегкое нынче время. Время такое, что хуже не было, но я обещаю вам достать те золотые ключи.

Дверь отворилась, и в светелку вошла высокая ладная женщина. Черноглазая, черноволосая. Глянула на полковников из-под гарных бровей и сложила руки на груди.

— Не пойму! Дымокурня тут или хата гетманова? А ну-ка, паны хорошие, — по домам, спать!

По-хозяйски прошла по светелке, растворяя окна. Это была Анна Филиппиха, сестра братьев Золотаренко, бывшая казацкая вдова, а ныне законная супруга Богдана Хмельницкого.

— Так-то вот! — развел руками Богдан, улыбаясь не без гордости за свою женушку. — И на казака есть управа.

Полковники поднялись, пожелали спокойной ночи.

Закричал, забился в курятнике петух.

— Право, засиделись, — сказал Богдан, глядя, как жена ловкими сильными руками стелит в углу постель.

Анна погасила огонь, и сразу стало слышно, как степь заходится в счастливом стрекоте сверчков, кузнечиков, цикад.

Прилетел ветер, принес обрывок песни:

— Поют! — улыбнулся гетман, и тотчас печаль легла ему на грудь: песня была укором.

Самая пора для гуляний парубков, для вечерниц, а он, гетман, не в силах добыть для них мира. И сдвинул брови: будут еще петь на Украине веселые песни. Еще какие веселые, хватило бы только жизни.

Неспокойный год всеобщего неустройства стал счастливым для пани Ирены Деревинской. Она нашла успокоение от грозных военных бурь в тихой обители, где лечили наемников, получивших ранения в боях под Берестечком.

Тут-то и влюбился в нее некий испанец, полковник Филипп Альварес де Толедо.

Испания была страшно далеко, но пани Ирене, во-первых, давно пора было замуж, Савва Турлецкий стал дряхл и беден, а во-вторых, носить фамилию де Толедо почетно.

— Я буду испанкой! — говорила себе в зеркало пани Ирена. — У меня будут кастаньеты!

И как только полковник, не совсем бравый и не совсем здоровый, поднялся с постели, они обвенчались и укатили… в Испанию, к испанцам.

Впрочем, пани Ирена Деревинская была не из тех, кто сжигает за собою мосты.

Она, разумеется, взяла с собою драгоценности, и те, что сама нажила, и те, что взяла из тайника епископа: все равно бы пропали. Но упаси Боже! Не всю коллекцию, а только часть ее. Как знать, что ждет мужнюю жену, но, однако же, иностранку в далекой Испании?

Род Толедо королевский, но ежели полковник Филипп Альварес пошел в наемники, значит, у него, возможно, кроме храбрости и знаменитого имени, ничего нет. Приехав домой, не запустит ли он руку в приданое жены на покрытие каких-либо долгов, столь возможных у знатного человека?

А потому пани Ирена срочно помирилась с матушкой, пани Деревинской, и передала ей большую часть сбережений в обмен на документ, заверенный нотариусом, по которому все состояние по смерти матушки отписывалось на имя дочери.