— Ты изменился, — сказала Ррук.

— Ты тоже.

Ррук сравнивала нынешнюю себя с неуклюжим ребенком, которым была раньше.

— Не так уж сильно, как думаешь. Анссет, почему ты не сказал им, кто ты такой?

Анссет оперся на одну из ставней Высокого Зала.

— Если я скажу привратнице, кто я такой, то через десять минут весь Певческий Дом будет знать, что прибыл. Ты согласишься принять меня, а через несколько дней отведешь меня в сторону и скажешь: «Тебе нельзя здесь оставаться».

— Нельзя.

— Но я остался, — ответил на это Анссет. — В течение нескольких месяцев. Я еще не настолько стар, но мне кажется, что снова переживаю собственное детство. Дети прекрасны. Когда я был в тех же годах, то не знал об этом.

— И я тоже.

— Они тоже этого не знают. А ты знаешь, они бросаются хлебом, пока кухарка не смотрит. Ужасное нарушение Самообладания.

— Дети не могут поддерживать абсолютного Самообладания. По крайней мере, большинство их.

— Ррук, меня так долго не было. Позволь мне остаться.

Та отрицательно покачала головой.

— Не могу.

— Почему же? Я могу делать то, что делал. Разве это как-то помешало вам? Просто, относись ко мне, как к очередному Слепцу. Ведь я такой и есть. Певчая Птица, которая вернулась домой и не может обучать.

Ррук слушала его, и ее кажущееся спокойствие маскировало все большее внутреннее кипение. Да за месяцы, проведенные в Доме, он никому не нанес вреда, тем не менее, это противоречило традиции.

— Да плевать мне на традиции, — заявил Анссет. — Моя жизнь не была полностью обычной.

— Эссте постановила…

— Эссте нет в живых, — возразил Анссет жестко, но Ррук обнаружила след ласки в его голосе. — Теперь в Высоком Зале правишь ты. Эссте любила меня, но вот сочувствие было уже не в ее стиле.

— Эссте слышала, как ты пытаешься петь.

— Я не могу петь. И я не буду петь.

— Тем не менее, ты поешь, даже не осознавая того. Когда ты говоришь, мелодии твоего голоса выражают больше, чем многие из нас пытаются выразить в песне.

Анссет отвел взгляд.

— Ты не слышал собственных песен, Анссет. Слишком многое ты пережил за последние годы. А точнее, в первые годы жизни. Твой голос наполнен далекими мирами. Он наполнен слишком болезненными воспоминаниями и бременем ответственности. Каждый, кто тебя услышит, поддастся твоему влиянию.

— Ты боишься, что я испорчу детей?

— И учителей. И меня.

Анссет задумался.

— До сих пор я молчал. И я могу сохранять молчание. Я могу быть немым в Певческом Доме.

— И как долго ты выдержишь?

— Но ведь я же могу поискать одиночества. Разреши мне свободно входить и выходить из Певческого Дома, позволь мне путешествовать по Тью, когда я почувствую потребность говорить, а потом возвращаться домой.

— Это уже не твой дом.

И вот тут Самообладание отказало полностью, и Анссет начал умолять, лицом и голосом:

— Ррук, здесь мой дом. В течение шестидесяти пяти лет здесь был мой дом, хотя мне и запретили возвращаться. Я пытался не возвращаться. Слишком много лет я правил во дворце. Я жил среди людей, которых любил, но, Ррук, как долго можно прожить без этих камней?

И рук вспомнила свой собственный ангажемент певицы, годы, проведенные на Умусувее, где ее любили и баловали, где она называла своих покровителей отцом и матерью; тем не менее, когда ей исполнилось пятнадцать лет, она радостно возвращалась домой, поскольку джунгли бывают красивыми и сладостными, но эти холодные камни сформировали ее душу, и она не могла вынести слишком долгого расставания с ними.

— Что же кроется в этих стенах, Анссет, что обладает над нами такой властью?

Тот вопросительно поглядел на Ррук.

— Анссет, я не могу принять бесстрастного решения. Я понимаю, что ты чувствуешь, наверное — понимаю, но Песенный Мастер из Высокого Зала не может руководствоваться жалостью и милосердием.

— Милосердие, — сказал Анссет, полностью восстановив Самообладание.

— Я должна действовать ради добра Певческого Дома. А твое присутствие здесь принесет слишком много замешательства. И последствия этого мы можем испытывать несколько веков.

— Милосердие… — повторил Анссет. — Я неправильно понял тебя. И просил, чтобы ты руководствовалась только любовью.