— Земля потому, что в своей области я тоже Певчая Птица. Я понимаю, что вам с этим трудно согласиться, что некто может делать что-нибудь великолепно, но не петь, только…

— Можешь идти. Мы заплатим.

Тон ее голоса отпускал девушку. Совершенная неожиданность решения и его как бы случайность совершенно лишили победу ее вкуса. Киа-Киа подождала еще немного, затем пошла к двери. Но там остановилась, обернулась и спросила:

— Когда?

— Завтра. Вызови ко мне казначея.

После этого Эссте вернулась к разложенным у нее на столе бумагам. Пользуясь возможностью, Киа-Киа, оглядела Высокий Зал. Это я выбрала тебя на это место, думала она, пытаясь чувствовать себя победительницей. Только вот радости никак не было. Все было так, как говорил Хррей — она сделала совершенно очевидный выбор. Любой, кто знает Певческий Дом, мог бы выбрать Эссте на это место.

В зале было холодно, но жалюзи, по крайней мере, были закрыты. Здесь гуляли сквозняки, но уже не ветер. Эссте явно не собиралась умирать в ближайшее время. Киа-Киа глянула на окно, из которого чуть не выпала. С закрытыми жалюзи оно было окно как окно или даже часть стены. Даже само помещение вовсе не находилось на километровой высоте от земли — как и остальные строения Певческого Дома. И сам он был всего лишь зданием, и девушке было плевать на то, что больше она его никогда не увидит, она не испытывала глубинной связи с его камнями, она не собиралась вспоминать о нем и даже рассказывать о нем своим новым друзьям в университете.

Но ее пальцы погладили камень стены, когда она выходила.

Услышав, что Киа-Киа выходит, Эссте подняла голову. Наконец-то ушла. После этого она подняла лист бумаги, занимавший ее гораздо сильнее, чем все потребности Глухой, пытавшейся мстить за свой собственный промах.

Письмо пришло сегодня утром. Двадцать два дня. И что самое паршивое, Анссет уже готов. Готов. Готов.

А я не готова.

Двадцать два дня. Эссте нажала кнопку у себя на столе.

— Пришлите Анссета ко мне.

Ррук пришла в Ясли и Капеллы, как ей и следовало по распорядку. В ее голосе не было особенной силы, но она была чудесной певицей и доставляла удовольствие всем, кто ее слышал. Тем не менее, она испытывала страх. Ясли и Капеллы были гораздо большим шагом вперед, чем между Скрипучкой и Колокольчиком или даже между Колокольчиком и Ветерком. Здесь она была одной из самых младших, а в своих Яслях младше ее никого и не было. И только одно помогало забыть ей про робость — это были седьмые Ясли. Ясли Анссета.

— А сам Анссет придет? — спросила Ррук у сидящего рядом паренька.

— Не сегодня.

Разочарование не проявилось на лице девочки, но прозвучало в ее песне.

— Понимаю, — сказал на это парень. — Тут дело такое. Он здесь никогда не пел.

До Ррук доходили слухи об этом, только она никак не могла в них поверить. Анссету не давали петь? Но это было правдой. И она пробормотала песню, в которой была несправедливость этого запрета.

— Я и сам не знаю, за что его, — сказал ей сосед. — Однажды я тоже пел подобное в Капеллах. Меня зовут Ллер.

— Ррук.

— Я слыхал про тебя. Ты та самая, кто первая пропела Анссету песню любви.

Тут была некая связь — они оба чем-то жертвовали, осмеливаясь сделать что-то ради Анссета. Но тут начались занятия, и их беседа прекратилась. Сегодня Ллер пел в трио. Он вел высокую партию — звонкое жужжание, меняющееся лишь изредка. Но он все время контролировал общее звучание трио, в центре которого находились все время меняющие свое место остальные два голоса. Виртуозно пользуясь своим умением, он делал песню необыкновенно красивой. Теперь он еще сильнее нравился Ррук, из-за своих способностей, а не только его участию в деле Анссета.

После окончания занятий, совершенно не договариваясь заранее, Ррук с Ллером пришли в ясли к Анссету.

— Еще до начала спевки его вызвали к Песенному Мастеру Эссте в Высокий Зал. По-моему, он скоро вернется. Обычно сама Эссте приходит учить его, так что, возможно, она вызвала его, чтобы объявить о снятии запрета.

— Я надеюсь на это, — согласилась с парнем Ррук.

Они постучали в дверь Анссета. Она открылась; сам мальчик молча пропустил их вовнутрь.

— Анссет, — начал было Ллер, а потом замолчал. Любого из своих товарищей они могли спросить прямо. Но долгая изоляция Анссета, его совершенно не похожая на ребячью экспрессия, вечное отсутствие интереса к чему-либо — эти препятствия преодолеть им было нелегко.

Когда молчание уж слишком затянулось, Ррук, не подумав, ляпнула:

— Мы слыхали, ты ходил в Высокий Зал.

— Ходил, — коротко ответил Анссет.

— Так что, сняли запрет?

Мальчик только молча глянул на нее.

— Ой, — девочка прикрыла рот рукой. — Извини. — И голос ее сам выдал, как стыдно ей было.

А после этого Ллер заметил, что постель Анссета скатана.

— Ты уходишь? — спросил он.

— Да.

— Куда же? — поинтересовался Ллер.

Анссет подошел к кровати, взял сложенное белье и направился к двери.