Леся вскочила из-за стола и бросилась в ванную комнату. Дед с бабкой испуганно переглядывались, а Лера кинулась вслед за ней. Она колотила ладонями в закрытую дверь, кричала, просила. Но в ответ слышала лишь шум воды.

Девушка сидела на краю ванны над раковиной и, смачивая полотенце под ледяной струей, прикладывала его к щеке. Она ненавидела мать! Как та посмела оскорбить ее при дедушке с бабушкой?! И за что? За то, что Олеся сделала не больше, чем все остальные, – самый обычный пирсинг! В конце концов, мать не имеет никаких прав на ее тело, оно принадлежит только ей. И Леся может делать со своим языком все, что ей вздумается, – так же, как и со всем остальным.

Мало было матери ошибок в собственной жизни?! Она еще лезет в чужую! Оставила дочь без отца – должна была бороться, умолять, если надо; пахала, как лошадь и не обращала внимания на ребенка. Все разговоры только и состояли из «сделай», «выучи», «не смей», «я запрещаю». А чего хочет другой человек, не имеет для нее никакого значения?!

Олеся решила, что не выйдет из ванной до тех пор, пока мать не оставит в покое дверь и не проводит дедушку с бабушкой. Хватит с нее позора! А если дорогая Валерия Игоревна успеет испугаться за дочь – ей же хуже. Пусть подумает, что Олеся умерла. Мало ли? Наполнила ванну водой, легла в нее и засунула включенный фен. Или, например, вскрыла себе вены. Мать отлично знает, что Леся на это способна!

Вот тогда и наплачется. Тогда и поймет, какой слепой дурой была по отношению к дочери! Пирсинг ей помешал…

Олеся выключила воду, открыла шкаф с полотенцами и покидала несколько на дно ванны. Взяла еще одно – сложенное – в качестве подушки и, забравшись в ванную, улеглась. Было жестко и совсем неудобно лежать так в скрюченном положении, но она терпела. Стук в дверь наконец прекратился, остался только шепот в комнате. Продолжая мысленно рисовать картину мести матери – собственные похороны, она постепенно успокоилась и уснула.

Кто вскрыл замок в ванную комнату, кто отнес ее в кровать, она так и не узнала.

Следующее утро началось как обычно – с противного писка будильника и оставленной на плите овсяной каши, которую Леська спустила в унитаз.

Она обожала утро! Только с семи тридцати до восьми пятнадцати, пока собиралась в школу, она ощущала себя полновластной хозяйкой в доме. Самостоятельным человеком. Никто не жужжал над ухом со своими нравоучениями, никто не рассказывал, что надо делать. Пока пила кофе с тортом, оставшимся нетронутым после вчерашнего «новоселья», и грустила о том, что до школы теперь дольше идти, но Олеся вдруг осознала, что переезд ей только на руку! Раньше бдительная бабушка – работала она во дворе собственного дома, в ЖЭКе – забегала домой несколько раз на дню. А теперь Олеся оказалась предоставлена только самой себе!

Решив отметить такое событие по-своему, Олеся вернулась в кровать и забралась под одеяло. Нет дураков бежать к первому уроку! Что там у них? Физика, математика. Вот этой белиберды актрисе точно не надо знать! Пойдет она преспокойно к третьему, на английский язык. Зато целых полтора часа для дополнительного сна сэкономит.

Жизнь в новой квартире складывалась для Олеси самым удачным образом. Мать целыми днями пропадала на работе, а когда приходила, смотрела таким виноватым взглядом, что Леське иногда становилось смешно. Это из-за той глупой пощечины, что ли? Да она сама и думать о ней забыла. Но признаваться матери в том, что не сердится, Олеся не торопилась. Так было выгодней: никто не цеплялся, и привольная жизнь становилась еще приятней. Если не нарываться самой, можно было отхватить побольше свободы, а именно этого для поддержания в своей компании правильного имиджа ей раньше и не хватало.

Во-первых, дед с бабушкой проявляли страшную осведомленность – у Леськи были даже подозрения, что в ее отсутствие они шарили в школьном рюкзаке и в карманах ее куртки. Во-вторых, дед, в отличие от мамы, всегда знал, где и сколько денег лежит – не утащишь. А в-третьих, бабушка по вечерам подслушивала ее телефонные разговоры с Димкой. Сколько раз Леся чувствовала, как в трубке сопит кто-то третий. Просто лень было заранее подговаривать Димку, чтобы он продолжал говорить и идти в соседнюю комнату, проверять телефон. Она была на все сто процентов уверена в том, что застанет бабусю за параллельным аппаратом!

Теперь все изменилось: Леся смогла наконец стать крутой герлой и перейти из разряда «малолеток» в категорию «прайм». Как она мечтала об этом! Но даже героический поступок с проколом языка не помог ей в полной мере: да, ребята признали ее кульной [1] , но только не взрослой! В ее жизни не хватало еще кое-какого опыта, и теперь Олеся торопилась его наверстать. Для начала девушка приучила себя к сигаретам. Вкус табака ей совершенно не нравился, и она искренне не понимала, что за удовольствие находят люди в горьком дыму, но оказаться от курения было нельзя: имидж требовал жертв. Следующим шагом стал алкоголь. Сначала пиво – за компанию с ребятами; потом вино – на дне рождения Димки. А после вина все остальное случилось само собой и уже не требовало размышлений: надо, не надо. Просто родоки у Димки были на даче, а мать Олеси являлась после вечерней смены поздно.

Нельзя сказать, чтобы Димка Лесе как-то особенно нравился. Конечно, нормальный парень, не лузер – всегда есть о чем поговорить. Но никакого влечения, которое в фильмах показывают, она не чувствовала. Зато Тухлый не мог смотреть на нее спокойно: глаза горели, дыхание сбивалось, и Леська, наблюдая за его состоянием, получала огромное удовольствие. Она прямо-таки захлебывалась от восторга, когда солист начинал отчитывать Димку за то, что тот беспрестанно лажает. Тухлый виновато опускал голову и пытался спрятаться подальше: иначе не мог заставить себя не пялиться постоянно на Леську, которая извивалась с микрофоном у края сцены. Но стоило ему отползти со своей гитарой в дальний угол, как и Олеся тут же перемещалась на сцене так, чтобы он ее видел. И все начиналось сначала.