Она впервые в македонском баре, вообще в каком-нибудь баре, с мужчиной, пьющим бренди. Полированные столы слабо поблескивают, дневные скатерти в красную клетку сняты и уложены в стопку. Над раздаточной нишей натянут тент. Она вдруг понимает, что темнота изображает ночь в Македонии, где посетители сидят за столиками на улице. Светится только бар, звезды и часы, украшенные оранжевыми и красными электрическими лампочками. Когда бы посетители сюда ни зашли, они оказываются в старом внутреннем дворике на Балканах. Скрипка. Оливковые деревья. Неизменный вечер. Теперь она понимает, почему здесь обои похожи на стены увитой виноградом беседки. И попугай обретает язык.

Николас продолжал говорить, сбиваясь на строчки из песен, звучавших по радио, — по ним он учил английские слова и произношение. Он говорил о себе, усталый, не замечая, что в его речи смешиваются два языка, женщина слушала все и старалась все запомнить. Ее живые глаза внимательно оглядывали ресторан. Он заметил, что она тихонько барабанит пальцами в такт музыке.

Он прислонился головой к стене, голубые глаза неотрывно смотрели на него. Он сделал еще глоток и выдохнул в рюмку, чтобы жжение в глазах не позволило ему уснуть. Потом он снова посмотрел на нее. Сколько ей лет? Ее каштановые волосы так коротки, так непривычны к воздуху. Ему захотелось провести по ним рукой.

Она с серьезным видом наклонилась вперед и стала напряженно вглядываться в его лицо. Слова готовы были вырваться наружу. Ей хотелось узнать его имя, которое он забыл сказать. «Мне нравятся твои волосы». Он прислонился плечом к стене и попытался поднять веки. Но они закрылись. Он погрузился в крепкий сон, возможно на несколько часов. Она могла бы вертеть его, как куклу, и он бы не проснулся.

Она чувствовала себя так, словно она единственный живой человек в этом здании. В этой искусственной темноте. От одного-единственного глотка спиртного на языке остался отвратительный вкус, поэтому она зашла за цинковую стойку и открыла кран, чтобы сполоснуть рот. Потом немного покрутила ручку приемника, но вернула ее на место. Она искала песню, которую он напевал под звуки радио, голос певца был сильным и в то же время сонным. Она увидела себя в зеркале. Женщина, выставившая напоказ свои волосы, пойманная с поличным. Она сделала то, что хотел сделать он: легко провела рукой по волосам. И отвернулась от своего отражения.

Нагнувшись вперед, она прижалась лицом к холодной цинковой стойке. Даже сейчас, после полуночи, ее лихорадило. Прохлада на ее щеке, на веке. Она повернула голову, чтобы охладить лоб. Цинк был границей другой страны. Она приложила ухо к серому океану, который помнил дневные стаканы, помнил пролитую жидкость и сухую ткань. Исповедальня. Табула раса.

Вернувшись к столику, она устроила мужчину поудобнее, чтобы он не упал на больную руку. «Как тебя зовут?» — прошептала она. Потом наклонилась, поцеловала его и принялась расхаживать по залу. По этому саду. Незнакомцы целуются нежно, как мотыльки, подумала она.

Когда на долину спускается туман, люди стараются держаться ближе друг к другу. Придя на мост, они ступают на дорогу, исчезающую в молочной белизне. Что там, на другой стороне? Они движутся группами по три-четыре человека. Многие погибли на строительстве моста. Но в такое утро, как это, доисторический страх особенно силен, гигантская птица, поднимающая кого-то в воздух…

Николас снял шляпу, надел снаряжение и, спрыгнув с моста, пролетел тридцать футов в тумане. Он висит под основанием моста, не видя ничего, кроме своих рук и ярда страховочной веревки. В шесть утра он уже потерян для общности людей на мосту, тоже творящих эту волшебную сказку.

Он движется параллельно решетчатой конструкции моста. Проникает в стальные и деревянные отсеки, как ныряльщик внутрь затонувшего судна, которое в любой момент может, накренившись, погрузиться в расщелину на дне. Николас Темелков работает вместе с деррик-краном, который поднимает и опускает стальные конструкции, монтируя их все ближе к следующей опоре. Николас направляет их в тумане. Он фрагмент на конце стального каркаса, который кран несет на конце своей шестидесятифутовой стрелы. Тот поднимает Николаса вместе со стальными конструкциями на временную площадку, а оттуда их переносят передвижные краны. На западном конце виадука передвижные краны используются для установки стопятидесятифутового пролета. Здесь работают два деррик-крана с решетчатыми стрелами, способные перенести двенадцать тонн груза куда угодно — как морковку с переднего края только что возведенной секции моста.

Николас не крепит свое снаряжение к подъемным кранам, только к устойчивым стальным конструкциям недавно завершенной секции моста. Передвижные краны уже дважды, не выдержав нагрузки, падали в долину. Он не пристегивается к ненадежным конструкциям. Но ему приходится висеть рядом с ними в густом белом тумане, пока он не подведет новые стальные ребра к концу моста. Николас закрепляет их болтами, при последних поворотах гигантского гаечного ключа он всем телом налегает на двухфутовую рукоятку, опускаясь вместе с ней, и, ощутив толчок, закручивает болт до упора. Затем он снова поднимается вверх по канату и повторяет все сначала. Через десять минут такой работы все кости ноют, воздух вокруг густеет, как цемент, разламывается спина.