Двадцать лет назад, в начале горбачевской «перестройки», нынешний «клуб любителей пива» как раз начинал свою трудовую биографию, поступив после армии в один и тот же инструментальный цех Кедровогорского механического завода учениками слесарей. Индустриальным гигантом КМЗ – детище одной из предвоенных пятилеток, радикально «приподнявшийся» в годы войны, когда в него влилось сразу несколько эвакуированных предприятий, – никогда не был. Однако работа на этом «винтике оборонного щита Отчизны» всегда считалась престижной, брали туда далеко не каждого, а зацепившиеся могли считать свою жизнь и карьеру устроенной.

Специфика производства диктовала свои условия, и нормальный среднестатистический советский парень – в меру пьющий, неглупый, женатый или планирующий обзавестись семьей в самое ближайшее время, идеологически благонадежный (а какими же могли быть только что дембельнувшиеся из рядов СА «отличники боевой и политической»?) – мог рассчитывать только на рост. Неплохая зарплата, общежитие-малосемейка сразу и квартира в течение ближайших лет, возможность получить заочное образование без отрыва от станка, верстака или руля с последующей должностью от мастера и выше, гарантировали сытую обеспеченную жизнь и безбедную старость… Все это воспринималось как аксиома, на этом зиждилась незыблемость социалистического строя, поэтому на гордо шагавших к проходной, доступной далеко не всякому, глядели словно на избранных, на элиту…

И как бесславно все завершилось.

Августа девяносто первого работники КМЗ даже не ощутили: не до того было посреди свалившихся, как снег на голову, хлопот с бесплодными поисками сахара и мыла, детского питания и трикотажа, курева и лекарств. Кто-то даже злорадно желал демократам «кузькиной матери» от пресловутого ГКЧП… Но того, что началось после «торжества демократии», не ожидал никто.

Почти с той же стремительностью, как наполнялись забугорной снедью и ширпотребом полки магазинов, падал престиж вчерашних «хозяев жизни», оказавшихся на поверку совсем не хозяевами, и еще быстрее разваливался родной дом – завод. У каждого из тянущих сейчас дешевенькое пивко работяг с двадцатилетним стажем был собственный горький путь, не раз и не два обсужденный здесь, в продуваемом всеми ветрами ржавом гараже. Один почувствовал себя выброшенным на обочину жизни, когда сын-подросток, придя из школы, презрительно бросил в глаза отцу противное словечко «гегемон», другой – когда сперва отдалилась в вихре «челночного» угара, а потом вообще растаяла в неведомых далях жена-красавица, третий – когда сбережений, копимых всю жизнь на автомобиль, не хватило не только на срочную операцию матери, но даже на самые необходимые лекарства… А ведь состоял раньше в «клубе» и четвертый завсегдатай, некогда весельчак и балагур, гитарист и записной донжуан, мастер – золотые руки, «влетевший» на огромную сумму на одной из многочисленных «пирамид» и исчезнувший без следа. В квартире его сразу же после того случая завелась шумная и многочисленная темноглазая и черноволосая семья…

Нет, друзья не опустили руки – крутились кто как мог, «вкалывая» на трех работах одновременно, волоча заодно шестисоточные огороды и не забывая о стареющих родителях… И все чаще и чаще в «клубных» беседах возникала тоскливая тема, разрешения которой не предвиделось… Но сегодня привычный разговор «про работу» начинался на мажорных тонах.

– Помните, по ящику болтали про какой-то там проход на тот свет?

– Это который возле Кирсановского аэродрома, что ли?

– Тот самый. Болтали, будто там, на той стороне, такая же Земля, как у нас, только без людей.

– Ну и фиг ли? Нам-то что с того? Перекрыли все, войсками оцепили и никого туда не пускают…

– Ага, я слыхал, что олигархам все продали по дешевке, чтобы они там заповедник устроили. На охоту мотаться и все такое… Воздухом чистым дышать, кислородом, детишек своих поселить.

– Они, значит, кислородом, а мы дрянью всякой от их же заводов? Вот суки!

– И гарант наш еще с американцами решил все это поделить. Нам, мол, самим слишком много! Приходите, мол, поделимся!..

– То-то и оно! Американцы-то работать не умеют, ручки свои замарать боятся. Кум мне говорил, что Фадеевский леспромхоз на корню скупили и теперь там фабрику оборудуют – домики щитовые клепать. А домиковто, говорят, тыщи понадобятся. Смекаете, чем дело пахнет?

Мужички приободрились и повеселели.

– Так, может, и нам что обломится?

– Угу, держи карман шире!..

– Нет, не скажи… У буржуев, у настоящих я имею в виду, не наших доморощенных купи-продай, как все поставлено? У них главное – качество. Как у нас до перестройки. А для наших главное – дешевле. Поэтому и черноту всякую тащат отовсюду, чтобы деньги настоящие не платить.

– Верно. Скоро дыхнуть будет негде – везде эти таджики, молдаване…

– Молдаване еще ничего, Сань.

– А-а! Один фиг чурки.

– Во-во. И американцам-то не они потребуются, а профессионалы. Вроде нас с вами. И платят они не как у нас принято, а солидно, зеленью.

– Как думаешь, сколько?

– Не знаю, Гриш. Но что платят по-божески – это факт. Кум говорил…

– А как думаете, может, и наш КМЗ приподнимется?

– Легко. Если они вторую землю осваивать взялись серьезно – одними домиками не обойдутся. Думаешь, они эти домики с собой не могли привезти? Ан нет. Тут решили делать. Лес под боком – раз! – рассказчик принялся загибать мозолистые пальцы с намертво въевшейся вокруг ногтей металлической пылью. – Рабсила квалифицированная – два!..

– А дорога? Сюда ведь притащить из Штатов ихних – не из Казахстана, скажем. Другая сторона шарика, между прочим.

– А я про что? Вот и смекайте: машины, станки и прочее барахло им понадобится. А где взять? Под боком, здесь, у нас.

– Заживем! Как раньше: восемь часов отпахал и гуляй смело! А бабла – полный карман! Не как сейчас…

– Да я бы и на двенадцать согласился, если бы платили по-Божьи…

– Знаете, мужики? Давайте выпьем за то, чтобы все было так, как думаем!