Серая громада старинного монастыря вполне отчетливо просматривалась на фоне еще темного предутреннего неба. И чудилось в ее хмурой настороженности что-то чуждое, зловещее и совсем не по-христиански враждебное к людям. Казалось, что это старинное святилище, последнее прибежище для страждущих духом, храм, — повидавший на своем веку слишком многое, опаленный войной и смертью, уже и сам боялся окончательно спятивших человечков и отторгал их. Проклиная и отказывая в защите…

Кузьмич уже заждался.

Укрывшись чуть в стороне, старшина время от времени нетерпеливо поглядывал на сломанную верхушку дерева: вдруг не та сосна? В предрассветной полумгле и ошибиться не долго. Свою часть маршрута он преодолел даже быстрее, чем рассчитывал. То ли на южную опушку фрицы чаще наведывались за сушняком, и больше расчистили подлесок, то ли — с северной стороны кустарник сам по себе рос гуще, но Телегин добрался до условленного места меньше чем за полчаса. Ничего и никого не встретив… Правда, примерно в полутора километрах от аэродрома, — в притихшем на ночь лесу звук разноситься так же хорошо, как над водой, зато — из-за многократного эха, точное расстояние определить почти невозможно, — Кузьмич услышал характерный гомон. В лесу таились люди. Много. Не меньше десятка… Но к поставленной капитаном задаче это не имело отношения. Это ж не родная уссурийская тайга, тут везде фрицы…

Малышев не придерживал ветки, позволяя им недовольно шелестеть, упруго скользя влажной от росы листвой по ткани одежды. Но из того, что командир не топотал наобум, старшина понял: в поспешности нет непосредственной угрозы, и показался из своего укрытия.

— Ты уже здесь? — заметил его капитан. — Хорошо? Что видел?

— Ровным счетом ничего. По эту сторону ни людей, ни техники.

— Совсем?

— Рядом с аэродромом — чисто, — подтвердил старшина. — Но фрицы в лесу есть. Точное расстояние не скажу. Километр, полтора… Может, больше. Лес чужой, эхо непривычное. С отделение, не больше… Пойти взглянуть?

— Нет. Наверняка, там залегло в засаде то самое оцепление, о котором я предупреждал Степаныча. Но нам, если не поднимем стрельбы, оно не помеха, а Корнееву — ефрейтор доложит. У нас с тобой, Кузьмич, задача интереснее будет. По непроверенным, пока, данным на аэродроме постоянно находится два летчика и шесть человек охраны. Смекаешь?

— А то… — понимающе хмыкнул старшина. — Двое — летчик и солдат, это отдыхающая смена. Еще двое — в таком же составе, дежурят у самолета. Остается — три солдата и фельдфебель.

— Почему фельдфебель?

— Без старшего, пост не выставят. А для офицера — слишком малочисленный гарнизон.

— А летчики?

— Ну что вы, товарищ капитан… — чуть ли не с укоризной проговорил Телегин. — Где Крым, где Рим, а где — папа римский? Хотел бы я видеть хоть одного летуна, понимающего толк в караульной службе. Вон, спросите при случае Серегу: сколько раз ему на посту стоять доводилось или разводящим выходить? У летчиков для этого БАО имеется.

— Спорить не буду, Кузьмич, ты у нас ротный старшина — значит, тебе виднее. Так вот, товарищ Телегин. Наша с тобой задача: в самые кратчайшие сроки, тихо и незаметно, сделать со всей этой занимательной немецкой математики один сплошной минус. Управимся вдвоем?

— Оно, конечно, всяко бывает… — привычно огладил усы Телегин. — Но, думаю, командир: сдюжим. Вряд ли нас тут специально натасканные на диверсантов "волкодавы" дожидаются. А парочку-другую обычных фрицев, а хоть и эсесовцев — уложим.

— Тогда, — потер ладони Малышев, — выдвигаемся поближе к строениям. Оценим диспозицию…

— Тихо… — старшина вдруг вскинул руку, ухватил офицера за плечо и силой заставил присесть.

Понимая, что это неспроста, Малышев послушно опустился на корточки и вопросительно повел бровями.

— Идет кто-то… — одними губами произнес Телегин и указал пальцем направление. Аккурат за спину капитану. Тот попытался обернуться, но Кузьмич только крепче сжал его плечо и отрицательно мотнул головой.

Малышев замер, а мгновение спустя, уже и сам расслышал негромкий хруст валежника под тяжелыми шагами. Положившись на опыт и реакцию старшины, капитан отслеживал события только по звуку и тому, как менялось выражение лица у Кузьмича. И тут немец, которому наверняка тоже действовала на нервы лесная тишина, стал негромко напевать:

— Дойчен зольдатен унд официрен, дас ист майне фройнде, их бин гратулирен!.. Партизанен пух-пух, русс капитулирен, дойчен зольдатен унд официрен…

Ладонь Кузьмича тут же отпустила Малышева, и капитан максимально осторожно развернулся на хрипло каркающий голос. Хотя, мог и не усердствовать — поющий человек не слышит практически ничего, кроме себя и удерживаемой в голове мелодии.