Люди отсиживались в теплых домах, пережидая стихию. Он сообразил, что в некоторых окошках свет какой-то странный, мигающий. Потом заметил «аварийку», рабочих в комбинезонах. Ругаясь, они восстанавливали порванные провода. Он понял, что в Нахаловке нет света. Прогноз вчера не ошибся, по местному радио было штормовое предупреждение. Рабочие на чем свет стоит кляли разбушевавшуюся стихию.

В последнем доме на правой стороне улицы света не было. Калитка не заперта. Он нащупал в кармане пистолет, открыл ее и вошел. Тишина. Поднялся по ступенькам, на крыльце, под козырьком, щелкнул кнопкой зонта. Каркнув, как черная ворона, зонт закрылся. Неприятно. Вошел, пытаясь привыкнуть к темноте.

— Есть здесь кто? Сидорчук? Илья?

Сделал несколько шагов по направлению к той двери, что вела в полуподвальное помещение. Нащупал ее рукой, толкнул. Опасность он почувствовал, как и тогда: всей кожей. Пригнулся, удар чем-то холодным, твердым скользнул не по голове, по плечу. Инстинктивно развернулся, сам ударил во что-то мягкое, живое и услышал тоскливое:

— А-а-а!

— Сидорчук? Ты?

— я…

— Чем ты меня? Бутылкой?

— Ва-а-ня…

— Да зачем? Зачем?! Нет, второй раз не получится! Куда ты меня хотел? В подвал? Куда? Черт, темно как!

— У… у меня свечка…

Тогда он дернул Сидорчука на себя, потом резко толкнул вниз, в подвал. Тот загремел по ступенькам.

— Бо-о-ольно!

Осторожно нащупывая ногой ступеньки, спустился сам.

— Сволочь!

В темноте с трудом разглядел шевелящееся тело Сидорчука, ударил его наугад несколько раз и повторил:

— Сволочь!

— Ты… Ты не Ваня. Не Саранский. Тот не бил. Никогда не бил.

— Конечно, нет. Я следователь Мукаев. — Он и сам сейчас в это верил. — Ты зачем меня сюда заманил? Убить хотел?

— Я… Слабый я… убить…

— Давай свою свечку. И зажигалку тоже давай.

Сидорчука он бояться перестал. Нет уж, второй раз голову не подставит. Перебьется господин Сидорчук. Да и бить Илюха не умеет. Отошел, оставив его, зажег свечу, воткнул ее в горлышко пустой бутылки. Поставил это сооружение на какой-то ящик. Света было мало, в подвале сыро, холодно. Земля вокруг словно набухла и теперь выдавливала воду в любые доступные полости.

— Ну, поговорим?

— О чем?

— Сам звал. Какой он, твой секрет?

— Ты кто?

В таком свете тот был еще уродливее, Илюха Сидорчук. Череп вытянутый, узкий, волосики на нем редкие. А взгляд встревоженный, почти безумный. Он вдруг вспомнил Игната Хайкина. Тоже от страха, что ли, перекосило?

— Сказал тебе: следователь Мукаев. Иван Александрович Мукаев.

— Ты врешь. Все время врешь. А я в вас путаюсь.

— Саранский, Иван Саранский, он кто?

— Мой… одноклассник. Друг детства. Вместе росли.

— Он где родился, этот Саранский?

— В Горетовке. То есть в Р-ске, в роддоме. Но в паспорте записано так же, как и у меня: поселок Горетовка.

— Кто его мать?

— Лидия Станиславовна, учительница биологии. Была. Давно. Сейчас ей семьдесят семь лет, давно на пенсии.

— Так. — Ему вдруг ужасно захотелось закурить. Нечего. Это успеет. Повторил: — Так. Значит, Саранский. И что, это тот самый, которому ты все время завидовал?

— Да. Я… Завидовал, да. Ему девочки записки писали, передавали через меня. Он гордый был, Ванечка. Ванечка Саранский, звездный мальчик. Красавчик. А я так себе. Чуха.

— Кто?!

— Кличка. В детстве была. Чуха. Вроде как от Сидорчука, но уж больно обидная.

— А его? Его как звали?

— Никак. Звездный мальчик. Ну, что ты смотришь так? Что?! Я научился подделывать его почерк. Левой рукой все пишут почти одинаково. Я гадости девочкам писал. За него. У меня привычка на всю жизнь осталась. Как бумагу какую сомнительную подписывать, так левой. Чтобы не докопались потом. Всякие там документы, деловые бумаги.

— Так вот почему ты протокол левой рукой подписал!

— Привычка. Сто раз повторяю: не левша я! Не левша! Я только писать.

— Ну, ты сволочь! — Вдруг злость накатила, пузырь внутри закачался, тряхнул Сидорчука изо всей силы.

— За что? За записки? Да ему ж все равно хватило! Хватило. Мне нет. Я Чуха. Через меня только записки любовные передавать. Свидания только через меня устраивать. Я думал, выучусь, добьюсь всего. Славы добьюсь, денег. Урою дружка. А он вдруг, гад, на черном «Мерседесе» приезжает!

— Он… был в армии?

— Был. Ну и что? На МГУ замахнулся, а там таких талантливых пруд пруди. Звездных мальчиков. Ну и загремел в армию. Потом пришел, год санитаром в местной лечебнице подрабатывал, вечерами зубрил. Поступил следующим летом в Первый медицинский.