— Так он что, врач?

— А я откуда знаю?! Врач. Как же. Врачи на таких машинах не ездят. Врач.

Сидорчук хмыкнул скептически.

— А что вообще про него известно, про этого Саранского?

— Кому? Мне? Да ничего. Он, гад, скрытный. Не говорит, откуда деньги берет. Может, бросил свой институт. Какая тут, к черту, медицина!

— А мать? Его мать что говорит?

— Кому? Мне? А она сама что знает? Старуха давно уже из ума начала выживать. Одной ногой в могиле. Денег он ей, конечно, много дает. Я помню, как увиделись с Ванечкой на вечере встречи, в мае месяце, два года назад. У нас такая глупая традиция — встречаться в мае. На праздники, когда целая неделя выходных. Чтоб, значит, и выпить успеть, и опохмелиться. Вот два года назад он и приезжает на своем черном «Мерседесе» Упакован, конечно, по самое больше не хочу. И опять же: «В столице жить грязно, я природу люблю». Коттедж у него под Москвой. А адреса, гад, не дал. Ну, конечно! Зачем ему какой-то Илюша Сидорчук! Это он, гад, подбил меня особняк строить. Ну, не подбил. От зависти я. Мол, тоже не лыком шит. Когда ты пришел ко мне в конце апреля, я было подумал, за кассетой. Обмолвился как-то Ванечке, что есть у меня такая. Он вроде заинтересовался.

— За какой кассетой?

— Снимал я вечер встречи. Заработал малость на своих бычках, ну и видеокамеру купил. Выпендриться захотелось. Заснял я его на «Мерседесе», с сигареткой дорогой в зубах, в модном прикиде. И тут вдруг стук в калитку. Я с объятиями: «Ваня! Дорогой! Давно не виделись! А у меня сюрприз!» Приятные воспоминания двухгодичной давности. Ну и презентовал. А это был следователь прокуратуры Мукаев. Ты то есть. Ты уж извини, что не на «вы». Никак не могу привыкнуть, что вас двое. Да и вместе вроде уже пили. Так что извини. А ты хи-и-трый!

Сидорчук прищурился, погрозил пальцем. И повторил:

— Хи-и-итрый. Зачем тебе кассета?

— Послушай, он какой?

— Кто? — Сидорчук даже вздрогнул.

— Саранский. Иван Саранский.

— Как это? Ну, вот как ты. Лицо, фигура. Если бы я не знал что следователь, и сейчас бы как с другом детства беседовал.

— Что, похож?

— Да, — закивал головой Сидорчук.

— Очень похож?

— Похож. Только меня тогда, в апреле, Илюхой назвал. Ванечка Саранский никогда бы не сказал «Илюха». «Илюша». Он такой. И бить бы не стал. В спину толкать не стал бы. И водку он не трескал. То-то я удивился. А потом обрадовался: и он стал, как мы все. Дурак. То есть я дурак. Обознался. А так: похож.

— Похож настолько, что ты перепутал и убил его вместо меня?

— Я?! Убил?! Кого это я убил?!

— Послушай меня. Внимательно очень послушай. Недавно в Горетовке нашли труп. Мужчины высокого роста. Примерно моего. Он здорово обгорел. Но я догадываюсь, кто это. Ты его убил, да?

— Что ты, что ты, следователь! Что ты! — Сидорчук даже руками замахал. — Что ты!

— Но ты же хотел? Так? Когда понял, что ошибся, решил убить. Так?

— Я только газом хотел травануть. Газом. Мне сказали, он память отшибает. Греха на душу не возьму, нет! Что ты, следователь

— Но ты же стрелял в меня! Стрелял!

— С отчаяния я. Да и не попал. Ну, куда я попаду?

Вот тут он и достал пистолет. Потряс перед носом у Сидорчука

— Узнаешь? Ты стрелял, да? Убил? Ты маньяк? Женщин ты резал? Ты?!

— Каких женщин?! Каких?!

— Я тебя сейчас убью. — Он старался говорить как можно спокойнее. Так страшнее. — Убью тебя. При попытке сопротивления. Твоими фотографиями весь город обклеен. Ты особо опасный. Как собака бешеная. Я тебя пристрелю. Видишь? Смотри сюда!

Выстрелил поверх головы Илюши Сидорчука. Грохот был ужасный. Кажется, Сидорчук кричал, стекло где-то дзинькнуло. Долго еще в подвале гудело, словно в пустой бочке, в которую бросили камень. Сидорчук уже был как мертвый. И в этот момент внезапно дали свет. Они сидели вдвоем в почти пустом, огромном помещении, на ящике чадила парафиновая свечка. Оба начали моргать, пытаясь привыкнуть к яркому свету: на огромной одинокой лампочке не было никакого абажура. Сидорчук уже мало что соображал от страха. Только жалобно прошептал:

— Вот, значит, как вы в милиции признания выбиваете, — и вдруг стал часто-часто икать.

И тут в него впервые закралось сомнение. А Илюша ли убийца? Если еще чуть-чуть надавить, то Сидорчук признается. Про выстрел в подвале не узнает никто. Местные подумают на раскаты грома.

— Послушай, — подвинулся он к Сидорчуку. — В тот день, когда меня твой сообщник по голове ударил, ты дома был?

— До… ма…

— Весь день?

— Ве…сь…

— Это все ваши могут подтвердить? — Испуганный кивок в ответ. — Значит, в Горетовке тебя не было?

— Н-нет.

— Но ты мог убить его раньше.

— М-м-м…

— Что?

— М-м-мать его с-спроси. В т-тот д-день Ив-ван п-приезжал. Иван приезжал к ней. Жив был, — почти справился с дрожью в голосе Сидорчук.

— Что ты говоришь?! В тот день, когда на меня напали в этом доме, к Саранской приезжал ее сын? Так?

— Да.

— Но ты мог потом его убить.

— Зачем? Я же был уверен… Тебя же газом…

— Черт!

Вдруг Сидорчук словно бы очнулся:

— Я тебе отдам. Адресок отдам. Сюрприз. Деньги я большие заплатил. Ты сходи. Был уже, но не помнишь. Виноват. Ты снова сходи. Погоди, где она, бумажка?