Так когда?

Потом еще одна небольшая сценка на улице. Кажется, встреча выпускников плавно переходит в эндшпиль, то есть в завершающую фазу. А он всегда один, как в поселке Горетовка, так и в прочих более или менее культурных местах. На заключительной стадии начинается коллективная пьянка. Возле школы суета: решаются важнейшие вопросы: где, когда и сколько брать? С «когда?» более или менее понятно. Чего откладывать, тем более выходной. Выходные. «Где?» — тоже не проблема, весна на дворе, да и погодка не подкачала. Пахать-сеять можно и завтра, правительство позаботилось, выделило аж целую неделю. Самое важное — «сколько?».

— Ваня, ты как? Насчет скинуться?

— Никак. Я не пью.

— Да ты чо! Брось! За встречу!

— Мужики, давайте сразу договоримся: я вам не компания.

— Крутой да? Или больной?

Отчего-то этот Саранский начинает здорово злиться. Видно, как он нервничает и косится на камеру. Правильно: этого снимать не надо.

— У меня мама болеет. Я, собственно, к ней. — Тут Саранский достает деньги из кармана, протягивает одному из бывших одноклассников: — Моя доля. Только, пожалуйста, без меня.

Вот они, эти бесконечные «пожалуйста», «извините», «вы не могли бы». Тихий, ровный голос, безразличная вежливость. Его воспитывала образованная, умная женщина из хорошей семьи.

— Что ж, гусь свинье не товарищ. — Это уже Илюша. Отодвигает прочь свою видеокамеру. Одноклассники обижены, а Иван Саранский, словно не замечая, хлопает дверцей черного «Мерседеса». Все, машина уезжает.

Дальше уже та самая коллективная пьянка, смотреть которую совсем не хочется. Ни сейчас, ни тогда.

Тогда?

Зоя скребется у двери.

— Войди! — кричит он.

Жена в комнате, он тут же давит на «стоп».

— Ты не находишь, что я сильно изменился?

— Но…

— Значит, находишь. Все это находят. Что, если бы ты узнала, что у меня есть брат-близнец?

— Какой еще брат?! Ваня, у тебя снова начинается приступ? Ты скажи.

Рассказать Зое эту историю? Про то, как сердобольный врач отдал женщине чужого ребенка взамен умершего? Только потому, что этот ребенок обречен был вырасти сиротой?

— Ты тяжело рожала? — вдруг спрашивает он.

— Как все, — пожимает Зоя плечами. Потом вдруг оживляется: — Конечно, внимание ко мне было особенное. И нянечки, и медсестры, и врачи… Все переживали, как справлюсь. Все-таки двойня. Но сказали потом, что я молодец.

Ах, да, тогда уже было УЗИ! Даже в городе Р-ске могли определить наверняка, что у женщины родится двойня, и можно было морально к этому подготовиться. Как, однако, он поспешил появиться на свет! И тут вспомнил: героическая женщина Лидия Станиславовна Саранская. Почему он сразу к ней не поехал? Ночь на дворе, по-прежнему хлещет дождь. Но он все равно хватается за пиджак.

— Ваня! Ты куда?! — отчаянно кричит Зоя. И тут же: — Не пущу! Нет!

Все женщины одинаковы, все собственницы. Одни сторожат любовь, другие деньги, третьи видимость семейного благополучия, но все готовы отчаянно бороться за свое, самое дорогое.

— Иди спать.

— Нет.

— Я никуда не уйду. Клянусь.

И Зоя верит. Уходит, а он почему-то не может ее обмануть. Снова бросает пиджак на диван и хватается за пульт. Перематывает на начало. Вечер встречи выпускников. Снова и снова: Иван Саранский выходит из черного «Мерседеса», Иван Саранский курит «Данхилл», Иван Саранский говорит «пожалуйста, без меня», Иван Саранский уезжает…

…В спальню он отправляется уже под утро. Зоя не спит.

— Вот и все. Вот и ты от меня уходишь, — тихо говорит вдруг она.

— С чего ты взяла? Куда ухожу?

— Не знаю. — Она вдруг торопливо и отчаянно произносит: — Ты не представляешь, как можно чувствовать того, кого любишь! Я не жалуюсь, нет. Хоть немного выпало в жизни счастья! Я понимаю: с тобой что-то страшное случилось. Я бы тебя простила. Мне все равно, плохой ты или хороший, говорила уже. Я бы простила… Ты себя не простишь.

— Да с чего ты взяла?!

— Не уходи, прошу. — Это сказано как-то обреченно, почти безразлично, словно уже заявление о разводе подали и был суд. — Не уходи.

— Я здесь.

Он подставляет плечо. Зоя ложится на него, вздохнув счастливо, затихает. Она глупости говорит. Почему это он уходит? Куда? Молча целует ее: карий глаз, голубой. Вместе бы они справились. Завтра надо ехать в Горетовку. Завтра. Быть может, она права и это последний раз? Надо бы сейчас любить ее как-нибудь иначе, но как? Последнее, что он слышит: