Никто не удивляется, когда его машина подъезжает к воротам. К Лидии Станиславовне Саранской приехал сын. Потом вдруг вспомнил: суббота же! Все перемешалось в голове. Сегодня его ждут дети. Дети?

Она выходит на крыльцо. Семьдесят семь лет, но спину по-прежнему старается держать прямо. Сидорчук сказал, что Лидия Станиславовна не в себе. Но сына узнала, хотя очки у нее с толстыми стеклами, да и в них вертит головой, словно сова, которую неожиданно разбудили днем. Голову поворачивает на звук. Он сам отпирает ворота, Лидия Станиславовна неторопливо спускается с крыльца:

— Ванечка? Ванечка, это ты приехал?

— Да. Я.

— Ты машину-то во двор загони.

— Хорошо… мама.

— Что же ты мне не позвонил?

— Я… был очень занят.

Все еще будучи неуверенным в себе, подходит к пожилой женщине.

— Здравствуй, мама.

— Здравствуй, сын.

Она обнимает его и при этом ощупывает. Спину, плечи, голову. Всю жизнь над тетрадками, над ними и ослепла почти.

— А ты похудел. Избегался.

— Как твое здоровье?

— Да все слава богу.

Он ни за что не скажет ей ни о потери памяти, ни о том, что не ее сын. И даже, возможно, не тот ребенок, которого она вырастила. Сам еще не понял до конца. И Саранский и Мукаев были в этом доме в день, когда один исчез, чтобы потом вынырнуть из небытия, а другой — чтобы умереть. Неужели Иван Мукаев посмел выдать себя за Саранского и здесь?

— Ты в дом-то, Ванечка, проходи. Ты проходи.

Дом большой, просторный. Со всеми удобствами. Сюда и природный газ провели, и колонку поставили, которая нагревает холодную воду до кипятка. Есть и ванная комната, и туалет. Старая женщина живет здесь одна. Три комнаты и кухня на первом этаже, две комнаты на втором, две террасы. Она, должно быть, давно уже хочет внуков, а их все нет.

— Извини, мама, я ничего не привез. Только деньги, — виновато говорит он.

— Да куда ж, Ванечка, мне еще денег? Я и со счета-то ни разу не снимала.

Прожив столько лет в деревне, она сама стала говорить подеревенски, напевно. Городские, те словно рвут предложения, торопят слова, громоздя их одно на другое. Здесь же время не бежит, льется. И речь тоже.

— …Я и пенсию получаю, и твои лежат. Каждый раз, и все — деньги. Соседям вот взаймы даю. Кто отдаст, а кто нет.

— Тебя здесь как… не обижают?

— Да что ты такое говоришь! Каждый день сосед заглядывает: «Лидия Станиславовна, не надо ли чего?»

— А ты ему, конечно…

— Ванечка, так у него ж дети. Я богатая старуха. — Она вдруг тоже начинает говорить коротко, по-городскому. — Ты меня над ними поставил. Зачем? Приехала чужая, так чужой и осталась. От судьбы не уйдешь. Не получилось из меня деревенской.

— Ты — интеллигентная женщина. Не понимаю — зачем ты сюда? Зачем?

— Сына вот родила, — вздыхает Лидия Станиславовна. — Я женщина, Ванечка.

Может быть, Щукин был и прав.

— Тебе обед собрать? Картошку приготовить, как любишь? Молодую, обжаренную на сливочном масле?

— Да, только попозже. Я пойду прогуляюсь. Может, знакомых встречу.

— Да тебя давно уже все здесь забыли, Ванечка! Бываешь наездами, когда и ночевать не остаешься. Водку не пьешь. Помнят того, с кем пьют. А ты словно чужой.

— Ты хочешь, чтобы пил?

— Нет. Но не по-людски это. — Лидия Станиславовна снова начинает говорить напевно. — Стол бы собрать, позвать соседей да тех, с кем учился.

— А они мне нужны?

Он неожиданно резок. Ну как она не понимает! Не пьешь с ними — плохой, зазнался, пьешь, первым делом: «А какая у тебя зарплата?» Раз такие столы накрываешь, значит — миллионщик. И каждый раз: «Сколько же ты получаешь?» И тогда уже откровенная зависть: «Куда же это можно потратить такие-то деньжищи?!» Несколько раз так-то обжегся, и надоело столы накрывать.

— Я пойду.

Нужны они ему были, эти знакомые! Выходит, мать следом за ним, на террасу, потом они вместе идут в летнюю кухню, где стоит газовая плита, столик, пара плетеных кресел. Мать достает из-под стола ведро — чистить картошку:

— Соседи принесли. Молодую-то под пленкой с апреля выращивают, лето было жаркое, вот и начали потихоньку подкапывать.

Он не слушает мать, смотрит на ножик с деревянной ручкой, лежащий на столе. Слишком неудобный, чтобы чистить картошку: лезвие большое, ручка тоже, таким только мясо разделывать. Берет нож в руки:

— Сколько же ему лет?

— Да кто ж его знает? Вот как тебе, должно быть. Саша-то Черный давно умер, а ножи его остались. Два у нас было, да один куда-то потерялся. Как ты школу заканчивал, так и потерялся.