Она права, с горечью и болью поняла Лёна. Тысячу раз права. Даже уехав за тысячи километров, даже полностью изменив свою жизнь, она не смогла измениться сама. Не смогла начать жизнь заново. Алена даже жила не в ноябре 2006 года, а в пятом месяце без него. Для нее не было лет, месяцев, дней, только время без Игоря. И все это время она…нет, не умирала — угасала. Терялся интерес к жизни, к себе, к своей судьбе. И, если признаться, только благодаря Наташе, Алена хоть как-то существовала.

Она до сих пор надеялась на что-то, сама понимая, что это глупо. Алена много раз читала о том, что надежда позволяет людям совершать невероятные поступки, добиваться невозможных вершин, менять свою жизнь. Она дает им силу, в конце концов, и неважно какую, духовную или физическую. А у Алены все было через задницу — ей эта надежда мешала жить. ЕЕ она убивала. Ей она мешала дышать. ЕЙ эта надежда не давала спать по ночам, заставляя утыкаться лицом в подушку, чтобы спрятать боль, от которой сводило зубы, и крики, которые рвались из горла. Но Алене надоело так жить. Нужно было сразу обрубить все концы.

— Что там… — она запнулась, боясь произнести хоть слово, — с ними?

— Там с ними, — Аннушка внимательно смотрела ей в глаза, ловя каждое изменение эмоций. — Ну что ж…Твоя мать замужем, и у тебя родился брат. Одиннадцатого июля. Назвали Костей. Мне Вика позвонила и рассказала, да и слухи дошли тоже. А Игорь, — учительница отвела взгляд, словно чего-то стыдясь. — Он…с ними.

Удар под дых. Несколько мгновений Алена даже не двигалась и не дышала. А ведь она надеялась на другое. Надеялась на то, что Игорь приедет за ней и не оставит ей выбора, которого она и так не хочет, надеялась на то, что у матери проснется совесть, и она отпустит отчима, не забирая ребенка. Надеялась на то, что вдруг этот малыш не родится, хотя сама себе была противна от такой надежды и загоняла ее себе внутрь как можно глубже. Потому что с ужасом вспоминала то, во что превратилась мать, и чувствовала, что еще немного, и она станет такой же.

А сейчас ее лишили всего. Это было похоже…на ампутацию ноги из-за гангрены. Она тебе уже не нужна, она причиняет адскую боль, делает твое состояние еще хуже, но пока она есть, ты чувствуешь, что, может быть, что-то изменится, она вылечится. Ты терпишь эту дикую боль, смиряешься с тем, что тебе становится только хуже. И ты даже против того, чтобы тебе ее ампутировали. С ногой ты можешь чувствовать себя правильно, для тебя все будет на своем месте.

А когда ее тебе отрезают…даже боль отходит на второй план, уступая место горечи и разочарованию.

Вот так себя и чувствовала Алена, будто ей ампутировали что-то важное, без чего она никогда не станет прежней. Аннушка подсела к ней поближе и взяла за руку. Но Алена даже не почувствовала этого прикосновения, только увидела, да и то не сразу. Медленно забрала свою руку из ее теплой ладони и прошептала всего одно слово:

— Спасибо.

Тихо встала с дивана и пошла в коридор. Накинула пальто, влезла в сапоги и вышла. Ей нужен был воздух, время, свобода.

Алена гуляла долго, сама не понимая, как дошла до церкви Рождества Христова. Ноги сами ее понесли, а сама она совсем не обращала внимания на то, что творится вокруг нее. Ей нужны были эти несколько часов. Она словно заново родилась, пусть даже через боль. Она стала другой и теперь, неудерживаемая ничем, сможет начать жизнь заново. Да, Алена знала это. Именно в этот день ее мир, кровавый, пустой и новый, вернулся в ее жизнь. Для нее снова настал 2006 год, ноябрь. И хотя девушка понимала, что так просто у нее ничего не получится, она знала, что теперь сможет все. Потому что больше ее ничего не держит.

Домой Алена вернулась в час ночи, когда осталось всего несколько часов до отъезда Аннушки. Учительница и Наташа о чем-то тихонько переговаривались, сидя на кухне. Она знала, что обе слышали то, как она открыла входную дверь и раздевалась в коридоре, но ни тишиной, ни, наоборот, свистящим шепотом не выдали своего напряжения и волнения, все также продолжая свой обычный тихий разговор. За что Алена их безмолвно благодарила.

Через несколько минут она присоединилась к ним, перед этим помыв руки, и пошла ставить чайник. Пока Алена гуляла, то успела пару раз замерзнуть, что было неудивительно. Хоть Лёна и любила Питер, но находила в себе силы признаться в том, что зимы здесь очень часто преотвратные, сопровождаемые не столько холодами, сколько промозглым и сильным ветром, легко проникающим под одежду.

— Пить будете что-нибудь? — спросила Алена у Аннушки и Наты. — На дорожку, так сказать.

— Ну давай, — махнув рукой, согласилась учительница. — Мне чайку тогда с сахаром.

— А мне кофе, — кивнула Ната.

Через пять минут все было готово. Достали рулетик и болтали как ни в чем не бывало. Словно семья. Алене нравилось это чувство. Ее губы медленно растянулись в легкой улыбке. Наташа заметила это и улыбнулась в ответ, медленно и осторожно, проверяя ее реакцию.

— Ну что, — бодро начала Лёна. — На вокзал?

Через пару часов они посадили Аннушку на поезд и поехали на метро домой, разговаривая о всяких мелочах и планируя новую жизнь в новой квартире. ИХ квартире, пусть даже и не формально.

— Лён, мы с Аннушкой по поводу работы разговаривали, — Ната начала этот разговор, когда они уже подъезжали к дому. — Сказала, что нам нужно не по мелочам размениваться, а начинать работать по своей профессии, пусть и с нуля.

— Ну да, Нат, я согласна, — кивнула Лёна. — Все она правильно сказала. Да кто ж нас в восемнадцать лет возьмет в рекламу или дизайн? Кому мы нужны?

— Нууу, — протянула подруга, — Аннушка оставила адрес одной фирмы, которая занимается рекламой, дизайном и часто является посредником в переговорах и заключении контрактов между другими компаниями, в том числе и заграничными, беря на себя все нюансы и прочее.

— Ничего себе, — от удивления Алена даже долго с ответом думала. — И ты всерьез веришь, что нас возьмут работать туда?

— Не знаю, — пожала плечами Куцова. — Но попытаться можно. Мы все равно ничего не теряем.

— Слушай, а Аннушка как с такой фирмой связана? — непонимающе поинтересовалась Лёна. — Она не кажется человеком, который разбирается во всем этом.