Шрифт:
8.
Миша сидел на кресле рядом с диваном и уныло смотрел на мадам в тусклом свете ночника. Он укрыл ее пледом. Она уже третий час вздрагивала во сне, металась по подушке, то и дело тревожно вскрикивала. По ее лицу около губ временами пробегала судорога страдания. С одной стороны, Мише ужас как жалко было мадам, с другой - он досадовал на себя: так глупо влипнуть! Что скажет маман, когда соседка ей ядовито посочувствует насчет порезанных вен и "Скорой"?! Маман будет в обмороке!
Теперь ни о каком крещении не может быть и речи. Лиза Чайкина только прождет его зря на платформе в Малаховке. Позвонить-то некуда! Вот скотство! Дай-то Бог, чтоб она пришла в себя к концу дня... А если нет? Неужели ее придется тащить в Москву на себе? Или вызывать такси! У него сейчас и денег таких нет. . . А что, если врачиха права, и мадам опять порежет вены!
Мадам открыла глаза:
– Миша! Мишенька!
Он вскочил с кресла, опустился перед ней на корточки, взял ее голову в ладони. Темные волосы мадам спутались и были мокрыми от пота. Он нежно погладил ее по щеке. Лоб и щека под его рукой горели. Она улыбнулась ему жалкой улыбкой:
– Ты злишься на меня?
– прошептала она распухшими губами.
– Я испортила тебе праздники!
– Нет, что ты!
– Злишься! Я же вижу.
– Ты больше так не сделаешь?
– Ты боялся за меня? Я ведь тебе не безразлична?
– Ты же знаешь: я тебя люблю! Зачем ты это сделала?! А если б я не взломал дверь? Знаешь, что сейчас могло бы быть?!
Мадам зарыдала навзрыд:
– Зачем ты меня вернул?! Зачем?! Я бы уже была там... Ты ведь все равно поедешь к ней, я знаю... Ты меня не любишь!
– Что я должен сделать, чтобы ты выбросила эти мысли из головы? Я никуда не поеду. Я люблю тебя. Можешь ты в это поверить, наконец? Хочешь, я напишу ей письмо... такое письмо, такое письмо... после него она меня проклянет... в мою сторону не взглянет... Никогда!
– Хочу! И ты его отправишь? Несмотря ни на что?
– Клянусь. Завтра же. При тебе... Поспи чуть-чуть... Я разбужу тебя, когда напишу... Хочешь попить?
– Миша поднес к ее растрескавшимся губам чашку с холодным чаем.
Мадам улыбнулась, сделала несколько глотков, погладила Мишины волосы:
– Спасибо! Я тебе верю.
Она прикрыла глаза, повернулась набок. Миша укутал ее одеялом. Она опять благодарно улыбнулась, не открывая глаз.
Миша выключил ночник и пошел на кухню писать письмо.
9.
Всю дорогу до Москвы в электричке они сидели напротив друг друга и молчали. Так же молча они подошли к почтовому ящику возле "Комсомольской". Миша достал письмо из сумки, вытащил листок из конверта, развернул его и помахал перед носом мадам, чтобы она убедилась, что он не подменил письмо по дороге. Миша видел, как глаза мадам наполняются слезами, но ему это даже нравилось: он не мог и не хотел остановиться.
Он тщательно заклеил конверт и демонстративно медленно на глазах у мадам опустил его в почтовый ящик.
– Теперь твоя душенька довольна?
– ядовито прошипел он.
Она кивнула.
– Так вот. Это была наша последняя встреча. Я тебя больше не желаю видеть. Ты захотела, чтобы я стал сволочью... Ты своего добилась! Я всё уничтожил... всё, во что верил! И ради чего?! Замарал Лизу Чайкину, втоптал в грязь Архангельского, Кукеса... Ты, ты сделала меня предателем!..
– Но ведь я тебя не просила... Ты сам...
Это робкое возражение вызвало в Мише бурю негодования:
– Кто залил кровью дом моей матери? Я полдня оттирал пятна по всей квартире! Кто меня опозорил?! На весь институт! Всё! Прощай! Я не хочу с тобой разговаривать! Не звони мне! Для тебя я умер!
Миша нахлобучил шляпу на виски и сломя голову бросился в метро.
Глава 6. ПРОФЕССОРСКИЙ ОБХОД.
1.
Птицын высунул нос из палаты, чтобы узнать причину шума: казалось, по коридору несется табун бешеных лошадей.
Действительно, с дальнего конца коридора стремительно приближалась представительная процессия врачей в белых халатах. Она двигалась правильным клином. Во главе клина, закинув назад черную гриву, величаво вышагивал высокорослый и породистый профессор Тухес. Позади него резвой рысцой трусили Александр Васильевич и Крыса - пара гнедых. Первый, совсем не маленький, едва доставал Тухесу до плеча; второй, Крыса, тщедушный и низкорослый, легко бы проскочил у Тухеса под мышкой. Впрочем, принять Крысу за милого пони вряд ли бы кто-то отважился.